Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Почему же я не чувствовала радости?

— Ты серьезно? — спросила я. Голос дрожал.

— Серьезнее не бывает, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты выбрала меня добром. Не из страха. Не из жалости. Не из привычки. А потому что сама захочешь остаться.

— А если я не захочу?

— Тогда лети в Лиссабон. Или куда захочешь. Я не буду искать. Я не буду держать. Клянусь хмелем.

Он смотрел на меня. Ждал. В его глазах не было надежды — была только усталость и какая-то странная нежность. Как будто он прощался.

Я сжимала билеты в руках и ничего не понимала.

Моя ложь. Его правда. Билеты в Лиссабон.

— Почему ты это делаешь? — спросила я.

— Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — Первый раз в жизни люблю. И я понял, что любовь — это не клетка. Это открытая дверь. А ты сама решишь — войти или выйти.

Я смотрела на него. На его черные глаза, на шрам на скуле, на татуировку с хмелем, которая виднелась из-под ворота рубашки. И чувствовала, как внутри меня что-то трещит.

Лед.

Мой лед, который я строила годами.

Он трещал под напором его дурацкой, неправильной, жестокой любви.

— Илья, — сказала я.

— Да?

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — ответил он. — Подумай. У тебя есть два дня.

Он встал, ушел в комнату.

Я осталась на балконе, сжимая билеты в Лиссабон, и чувствовала, как по щекам текут слезы.

Я плакала от облегчения. От страха. От того, что моя ложь стала правдой.

Я больше не хотела уходить.

И это было страшнее всего, что он мог со мной сделать.

Ночью я не спала.

Лежала рядом с ним, смотрела на его лицо — спокойное, почти детское во сне. Он не храпел, не ворочался. Спал на спине, положив руку мне на талию — привычка, которую я не замечала, пока не решила уйти.

Я думала.

О Лиссабоне. Об океане. О свободе, которая была так близка.

И о нем.

Если я уеду — что дальше? Мама, Питер, работа в кофейне. Вечера одной. Сны без него. Запах хмеля, который будет сниться каждую ночь. И билеты, которые я сохраню как напоминание о том, что могла остаться.

Если останусь — что дальше? Он. Его мир. Его опасная, темная любовь. Хмель. Татуировки. И страх, что однажды он передумает, вышвырнет меня, и я останусь ни с чем.

Выбор между безопасным одиночеством и опасной любовью.

Я выбрала опасность.

Утром, когда он проснулся, я поцеловала его первая. Долго. Горячо. Так, как будто он был воздухом, без которого я не могу дышать.

— Ты решила? — спросил он, отстраняясь.

— Да, — сказала я.

— Что?

— Я не полечу в Лиссабон.

— Почему?

— Потому что мой хмель здесь. — Я коснулась его татуировки на ребрах. — Потому что ты — мой хмель. Горький, колючий, пьянящий. Я не хочу от него избавляться.

Он смотрел на меня долго. Потом улыбнулся — впервые за все время, что мы были вместе, настоящей улыбкой. Не кривой, не насмешливой. Простой. Человеческой.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я.

Я солгала?

Или сказала правду?

Я уже не понимала.

Я знала только одно: хмель внутри меня вырос настолько, что вырвать его с корнем было бы смертельно.

Для нас обоих.

Через неделю я позвонила маме.

— Мам, — сказала я. — Я вышла замуж.

— За кого? — спросила она. Голос ее был спокойным — она ждала этого звонка? Знала?

— За Илью. Архипова.

— Того самого? — Она не уточняла. Она знала.

— Да.

— Ты счастлива?

Я посмотрела на Илью — он стоял на кухне, варил кофе, и хмель на его ребрах виднелся из-под футболки, когда он тянулся за чашкой.

— Да, — сказала я. — Наверное.

— Этого достаточно, — ответила мама. — Будь счастлива. И пей хмель. Он лечит.

Она положила трубку.

Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, как по щекам текут слезы. Не горькие. Не сладкие. Хмельные.

Илья подошел, обнял, поцеловал в макушку.

— Все хорошо, — сказал он.

— Да, — ответила я. — Все хорошо.

Я врала ему.

Врала маме.

Врала себе.

Моя ложь стала горьким хмелем для нас обоих.

Но, может быть, в этой горечи было что-то настоящее.

Глава 12

Я узнал об этом в среду, в час ночи.

Палыч принес мне распечатку. Не письма, не сообщения — перехват. Она была умной, моя Полина. Не пользовалась телефоном, не писала в мессенджеры. Она передала записку через горничную — ту, что приходила убираться три раза в неделю. Женщина была старой, с добрым лицом, и понятия не имела, что в конверте.

Конверт лежал на моем столе. Я вскрыл его, прочитал.

«Макс. Я решилась. Жди на границе, как договаривались. 15-го, вечер. Я приеду на такси. Если не получится — не жди. Я найду другой способ. П.»

Макс.

Я знал это имя. Полина рассказывала о нем — нехотя, обрывками. Бывший парень. Студент. Живет в Питере. Они расстались за год до того, как ее отец втянул меня в свою жизнь. Он был с ней два года. Он целовал ее, держал за руку, спал с ней.

Он был живым напоминанием о том, чего у меня с ней никогда не будет.

Он ждал на границе. На границе с чем? С Финляндией? С Беларусью? Не важно. Важно было то, что она собиралась бежать. И не одна. С ним.

Я перечитал записку три раза. Каждое слово впивалось в меня, как колючка хмеля — остро, больно, глубоко.

«Макс. Я решилась».

На что? Уйти от меня? Оставить меня?

Она целовала меня первой. Шептала ласковые слова. Гладила мою татуировку. Она сказала, что не полетит в Лиссабон. Она осталась. Добровольно. Или притворно?

Притворно.

Все это время она играла.

Меня — Илью Архипова, который просчитывал врагов на десять ходов вперед, — обыграла девчонка с рыжими волосами и серо-зелеными глазами. Она целовала меня, а сама планировала побег. Она шептала: «Ты мой хмель», — а сама писала записки своему Максу.

Ярость накрыла меня с головой, как холодная волна.

Я встал, вышел из кабинета. Палыч что-то говорил — я не слышал. Я прошел в спальню. Она спала. Свернувшись калачиком, на моей подушке, в моей футболке. Красивая. Беззащитная. Лживая.

Я смотрел на нее, сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони, оставляя кровавые следы.

— Просыпайся, — сказал я.

Она не шевельнулась.

— Просыпайся, — повторил я громче, схватил ее за плечо — не то, которое