Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Она открыла глаза. Сонные, мутные. Потом в них мелькнул страх — когда она увидела мое лицо.

— Что случилось? — спросила она.

— Ты знаешь, что случилось, — сказал я. — Вставай. Одевайся. Мы едем.

— Куда?

— В сад. К твоему отцу.

— Зачем?

— Увидишь.

Мы ехали молча.

Она сидела на пассажирском сиденье, сжимая руками ремень безопасности. На ней была моя куртка — теплая, черная, слишком большая. Волосы растрепаны, глаза напуганы. Но она не спрашивала. Она знала, что я что-то узнал. Она ждала.

Я привез ее в дом отца. Не в сам дом — в сад. Тот самый, где она пыталась сбежать в первую ночь. Хмель разросся еще сильнее — он душил засохшие деревья, обвивал заборы, лез на крышу сарая. Шишки висели тяжелыми гроздьями, пахли горечью и смертью.

— Выходи, — сказал я.

Она вышла. Я взял ее за руку — не нежно, грубо, как берут преступника. И повел в глубь сада, туда, где хмель был особенно густым, где он обвивал старое яблоневое дерево, которое давно засохло.

— Видишь? — сказал я, показывая на дерево.

— Что? — спросила она.

— Хмель. Он душит. Ты знаешь, как хмель душит?

— Я знаю, как он царапает, — ответила она. — Я помню.

— Он не только царапает. Он забирает жизнь у тех, кого обвивает. Смотри.

Я подвел ее к стволу. Хмель обвивал его так плотно, что коры не было видно. Стебли впивались в древесину, высасывали соки, не давали дышать. Дерево умерло. А хмель продолжал расти, тянуться вверх, искать новую жертву.

— Я такой же, — сказал я. — Я задушу любого, кто посмотрит на тебя. Любого, кто попытается тебя отнять. Я уже задушил твоего отца — морально, не физически. Я задушу и твоего Макса.

Она побледнела.

— Откуда ты знаешь про Макса? — спросила она.

— Ты передала записку через горничную, — сказал я. — Думала, она не заметит? Думала, я не узнаю?

— Ты следишь за мной, — прошептала она.

— Я защищаю тебя, — поправил я.

— Ты душишь меня, — сказала она. — Как хмель. Как это дерево. Ты хочешь, чтобы я засохла? Чтобы во мне не осталось жизни?

— Нет, — ответил я. — Я хочу, чтобы ты была только моей.

— Тогда ты убьешь меня, — сказала она. — Потому что я не могу быть только твоей. Я — это я. У меня есть прошлое. Есть люди, которых я любила до тебя.

— Любила? — Я усмехнулся. — Ты его любила?

— Да, — сказала она. — Любила. До того, как ты появился. До того, как папа продал меня. До того, как стал моим хмелем.

Я сжал кулаки. Ярость поднималась внутри, как температура при лихорадке — жарко, невыносимо, смертельно.

— Ты не уедешь, — сказал я.

— Уеду, — ответила она. — Ты сам сказал: я свободна. Ты уничтожил компроматы. Ты дал мне билеты в Лиссабон. Я могу уйти.

— Ты не уйдешь, — повторил я. — Потому что я не отпущу.

— Ты обещал, — сказала она. — Клялся хмелем.

— Клятвы меняются, — прорычал я.

Она посмотрела на меня. В ее глазах был не страх — вызов. Тот самый, который я увидел в первый раз, когда она стояла на лестнице и не боялась моего взгляда.

— Ты слабак, Илья, — сказала она. — Ты говоришь, что любишь, но ты хочешь только владеть. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только душить.

Она плюнула мне в лицо.

Я не ожидал.

Слюна попала на щеку, потекла по шраму. Я смотрел на нее — на эту маленькую, рыжую, отчаянную женщину, которая только что сделала то, чего не делал никто. Плюнула в Илью Архипова.

Ярость затмила разум.

Я замахнулся.

Моя рука взлетела в воздух, готовая опуститься на ее лицо, разбить в кровь эту красивую, ненавидящую меня маску.

Она не закрылась. Не отшатнулась. Стояла, смотрела мне в глаза, ждала.

Я не смог.

Рука застыла в воздухе.

Я смотрел на нее — на шрамы от хмеля на ее щеках, на бинты на плече, на испуганные, но гордые глаза. И понял: я не могу ее ударить. Никогда не смогу. Даже если она плюнет мне в лицо. Даже если она сбежит с другим. Даже если она возненавидит меня окончательно.

Я опустил руку.

— Ударь, — сказала она. — Ты же хочешь. Ударь. Докажи, что ты не слабак.

— Не могу, — прошептал я.

— Почему?

— Потому что ты — мое лекарство, — сказал я. — И мой яд. Без тебя я умру. С тобой — задыхаюсь. Я не знаю, как с этим жить. Но я знаю, что не могу сделать тебе больно. Даже если ты этого заслуживаешь.

Я посмотрел на свою руку — все еще сжатую в кулак, дрожащую от напряжения. Потом перевел взгляд на хмелевые стебли, оплетающие засохшее дерево.

И ударил по ним.

Не ее — по стеблям. Кулаком, с размаху, в самую гущу колючек.

Хмель обвил мою руку, впился в кожу тысячами маленьких игл. Боль была резкой, горячей, обжигающей. Я чувствовал, как кровь течет по пальцам, капает на землю, смешивается с росой.

— Илья! — крикнула она. — Ты что делаешь?

— Лечусь, — ответил я. — Хмелем.

Я рванул руку — стебли порвались, оставив на коже глубокие царапины. Кровь текла сильнее. Я смотрел на нее и чувствовал, как боль заглушает ярость. Как хмель входит в кровь — не через чай, а через раны. И лечит.

— Ты сумасшедший, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил я. — Но я твой сумасшедший. И ты — мой хмель. Даже когда хочешь уйти. Даже когда плюешь мне в лицо.

Я подошел к ней, взял ее здоровую руку, приложил к своим губам. Поцеловал пальцы — холодные, дрожащие.

— Ты не уедешь, — сказал я. — Не потому что я держу. А потому что ты сама не захочешь.

— С чего ты взял? — спросила она. Голос дрожал.

— Потому что ты здесь, — сказал я. — Потому что ты не убежала, когда могли. Потому что ты лечила меня, когда я болел. Потому что ты плакала, когда думала, что я умру. Ты можешь врать себе сколько угодно, Полина. Но хмель не врет.

— Хмель — это растение, — сказала она. — У него нет чувств.

— А у меня есть, — сказал я. — Благодаря тебе.

Я отпустил ее руку, повернулся к дереву. Хмель обвивал его, душил, убивал. Но без хмеля это дерево уже давно было бы мертво. Хмель давал ему иллюзию жизни — зеленые листья среди засохших ветвей.

— Мы как это дерево, — сказал я. — Ты и я. Мы душим друг друга. Но без друг друга мы просто сухие стволы. Никому не нужные.

Она подошла ко мне, положила руку на мое плечо — здоровую,