Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Илья, — сказала она. — У тебя кровь.

— Знаю.

— Давай обработаем.

— Потом.

— Сейчас.

Она разорвала подол своей футболки — той самой, моей, в которой спала — и начала перевязывать мою руку. Аккуратно, осторожно, как перевязывала свои царапины тогда, после побега.

— Ты не уедешь, — сказал я.

— Не уеду, — ответила она.

— Почему?

— Потому что ты — мой хмель. Горький, колючий, сумасшедший. Я не хочу от тебя лечиться.

Она затянула узел. Кровь пропитала ткань, но течь перестала.

— Поехали домой, — сказала я.

— Поехали, — кивнула она.

Мы пошли к машине. Я не взял ее за руку — она взяла меня сама.

Хмель шелестел за спиной, пах горечью и надеждой.

Дома я сел на диван, она принесла аптечку — обработала мои царапины йодом, наложила свежие бинты.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы не ударить тебя, — ответил я. — Ярость была сильнее меня. Я мог бы сделать тебе больно. Очень больно. Я не хотел.

— Ты поэтому резал руку?

— Да. Физическая боль отвлекла от ярости. Бабка учила: когда злость застит глаза — сделай себе больно. Боль вернет контроль.

— Твоя бабка была мудрой женщиной, — сказала она.

— Была, — согласился я. — Я скучаю по ней.

Она закончила перевязывать, села рядом.

— Илья, — сказала она. — Насчет Макса.

— Не хочу говорить о нем.

— А надо.

— Почему?

— Потому что если не поговорим, ты будешь ненавидеть меня. Думать, что я тебя обманывала.

— А ты не обманывала?

— Обманывала, — призналась она. — Я планировала сбежать. Но это было до того, как ты сказал, что я свободна. До того, как дал билеты в Лиссабон. Я хотела уйти, потому что боялась, что ты никогда не отпустишь.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что могу уйти в любой момент, — сказала она. — И почему-то не хочу.

— Из-за хмеля?

— Из-за тебя, — ответила она. — Из-за того, какой ты, когда не пытаешься быть монстром.

— Я всегда монстр, — сказал я.

— Нет, — покачала она головой. — Монстры не режут себе руки, чтобы не ударить женщину. Монстры не варят хмельной чай для своих пленниц. Монстры не дают билеты в Лиссабон. Ты не монстр, Илья. Ты больной человек, который пытается вылечиться.

— Хмелем? — усмехнулся я.

— Мной, — поправила она. — Я твой хмель. Я твое лекарство. Тебе нужно пить меня каждый день, чтобы не сойти с ума.

— Ты говоришь как поэт, — сказал я.

— Я говорю как женщина, которая выбрала остаться, — ответила она.

Она поцеловала меня. Сама. Нежно. Как будто я был не чудовищем, а человеком.

Я ответил на поцелуй. Осторожно, боясь сделать больно.

— Я люблю тебя, — прошептал я.

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже тебя люблю. Наверное.

— Этого достаточно.

Она положила голову на мое плечо — здоровое.

Я обнял ее, чувствуя, как бьется ее сердце — ровно, спокойно. Как хмель входит в мою кровь через раны — лечит, успокаивает, возвращает к жизни.

— Полина, — сказал я.

— Мм?

— Спасибо, что не ушла.

— Спасибо, что не ударил, — ответила она.

Мы замолчали. Хмель пах от ее волос, от моих бинтов, от воздуха, который нас окружал.

Я знал: мы не победили. Мы просто научились дышать друг другом. И этого было достаточно.

Глава 13

Билеты лежали в ящике прикроватной тумбочки три дня.

Я открывала его каждый вечер, смотрела на них, трогала пальцами глянцевую бумагу. Москва — Лиссабон. 15 октября, 22:45. Места у окна. Обратный билет не был куплен — он хотел, чтобы я сама решила, возвращаться или нет.

Лиссабон. Океан. Солнце. Узкие улочки, по которым можно бродить часами, никого не боясь. Свобода, которую я так долго ждала.

И Макс. Макс, который ждал на границе — мы договаривались, что он встретит меня в Бресте, а оттуда мы поедем в Польшу, потом в Германию, потом — куда глаза глядят. Он был готов бросить институт, работу, все. Ради меня.

Я должна была радоваться. Должна была собирать вещи, писать прощальную записку, заказывать такси.

Но я не делала ничего.

Я сидела на кухне, варила хмельной чай — без снотворного, чистый, по маминому рецепту — и смотрела на его руки. На татуировку, которая обвивала запястье. На свежие царапины от хмеля — те, что он нанес себе сам, чтобы не ударить меня. Они уже заживали, превращались в тонкие белые полоски, но я помнила кровь. Помнила, как он резал руку о колючки, потому что любил меня слишком сильно, чтобы сделать больно.

Он сидел напротив, пил свой чай — черный, без хмеля, потому что я запретила ему пить хмель до полного заживления татуировки. Смотрел на меня своими черными глазами, в которых уже не было ни холода, ни подозрения. Была только усталость и какая-то странная, почти детская благодарность за то, что я все еще здесь.

— Ты сегодня странная, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Молчишь. Обычно ты болтаешь, когда нервничаешь.

— А я и нервничаю, — призналась я.

— Из-за чего?

Я посмотрела на него долго, пристально. Потом встала, подошла к плите, налила чай ему — хмельной, вопреки запрету. Поставила перед ним.

— Пей, — сказала я.

— Ты же говорила, нельзя. Татуировка...

— Татуировка зажила, — сказала я. — А мне нужно, чтобы ты был спокоен. Чтобы слушал.

Он взял чашку, сделал глоток. Поморщился — горечь.

— Говори, — сказал он.

Я села напротив, сложила руки на столе.

— Давай начистоту, — сказала я. — Ты похитил меня. Сломал мою жизнь. Ты угрожал моему отцу, заставил его подписать договор, женился на мне против моей воли. Ты был груб в первую брачную ночь. Ты держал меня в золотой клетке, в которой я задыхалась.

Он молчал. Только пальцы сжались вокруг чашки — сильнее, чем нужно.

— Но, — продолжила я, — я не могу представить утро без твоего храпа.

Он поднял бровь.

— Я не храплю, — сказал он.

— Храпишь. Когда спишь на спине. И я привыкла. Просыпаюсь, если ты не храпишь — думаю, ты умер или ушел. И мне страшно.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Я не могу представить утро без запаха хмеля от твоей татуировки, — сказала я. — Он пахнет горечью и надеждой. Как ты.

— Полина, — сказал он. — Ты пьешь?

— Я серьезна, — оборвала я. — Дай закончить.

Он замолчал.

— Я не могу представить вечер без того, как ты заходишь с работы, усталый, злой, и первым делом смотришь — здесь ли я. Я привыкла быть центром твоего мира. И мне страшно, что, если я уйду, твой мир рухнет. Не потому что я такая важная. А потому что ты сделал меня