Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Этому меня научил хмель, — сказал я. — И ты.

Она закрыла глаза. Я завел машину.

Мы поехали домой.

К хмелю.

Дома она долго стояла под душем. Я слышал, как течет вода, как она плачет — тихо, чтобы я не услышал. Но я слышал. Я всегда слышу, когда она плачет.

Она вышла в моей футболке — той самой, в которой спала первые дни. Волосы мокрые, лицо чистое, глаза красные.

— Я сварил чай, — сказал я, протягивая ей чашку.

— Спасибо, — она взяла, сделала глоток. — Ты добавил мед?

— Да. Ты просила.

— Ты запомнил.

— Я запоминаю все, что ты говоришь.

Она села на диван, поджала ноги. Я сел рядом, не касаясь.

— Илья, — сказала она.

— Да.

— Ты боялся, что я уйду?

— Да.

— Что возненавижу тебя?

— Да.

— Я не уйду, — сказала она. — И не возненавижу. Но мне нужно время.

— Сколько?

— Не знаю. Может, месяц. Может, год. Может, всю жизнь.

— У меня есть время, — сказал я. — У меня есть вся жизнь.

Она поставила чашку, повернулась ко мне.

— Ты говоришь красиво, Илья. Как поэт.

— Я не поэт, — сказал я. — Я убийца.

— Ты был убийцей, — поправила она. — Теперь ты муж.

— Твой.

— Мой, — кивнула она. — Хмель мой. Горький, колючий, пьянящий. Я выбрала тебя.

— Ты выбрала остаться, — поправил я.

— Это одно и то же, — сказала она.

Она поцеловала меня. Нежно. Как целуют после долгой разлуки. Как целуют того, кого боялись потерять.

Я ответил.

За окном вставало солнце. Хмель в саду у отца, наверное, уже не рос — дом стоял пустой, сад зарастал сорняками. Но хмель между нами — тот, который никто не сеял — продолжал виться.

Ниточка за ниточкой.

Стебель за стеблем.

Шишка за шишкой.

Мы были связаны.

Навсегда.

Глава 15

Месяц после похорон отца был самым тихим в моей жизни.

Не потому что не происходило событий — они происходили. Илья каждый день уезжал по делам, возвращался поздно, спрашивал, как я, целовал в лоб и уходил в душ. Палыч приносил какие-то бумаги, они говорили о чем-то, не повышая голоса. В квартире пахло хмелем, кофе и тишиной.

Но это была другая тишина. Не враждебная, как в первые дни. Не напряженная, как когда я ждала побега. Спокойная. Домашняя. Тишина, в которой можно дышать.

Я больше не носила его футболки. У меня появились свои — я попросила Палыча съездить в магазин, и он привез целый ворох одежды: джинсы, свитера, платья, белье. Я не спрашивала, сколько это стоило — я знала, что Илья не считает деньги на мне.

— Нравится? — спросил он, увидев меня в новом свитере — мягком, шерстяном, цвета увядающей листвы.

— Да, — ответила я. — Спасибо.

— Не за что, — сказал он. — Ты выглядишь…

— Что?

— Своей, — сказал он. — Ты выглядишь своей.

Я не поняла, что он имел в виду, но мне понравилось.

Через месяц после похорон я впервые за долгое время поехала в сад отца.

Дом стоял пустой, заколоченный, окна пыльные. Я не пошла внутрь — не хотела видеть кабинет, где отец подписал мой брачный договор, и гостиную, где я впервые увидела Илью. Я пошла в сад.

Хмель разросся еще сильнее. Он душил все — старые яблони, кусты смородины, забор. Шишки висели тяжелыми гроздьями, пахли горечью и жизнью. Земля под ногами была мягкой, влажной, усыпанной опавшими листьями.

Я надела перчатки, взяла корзину и начала собирать хмель.

Мама учила меня: хмель нужно срывать в сухую погоду, когда шишки уже созрели, но еще не осыпались. Срывать аккуратно, не повреждая стебли, чтобы растение не болело. Сушить в тени, на сквозняке, переворачивая каждый день.

Я собирала и думала о том, как много изменилось.

Год назад я пила хмельной чай от бессонницы в своей питерской квартире, не зная, что этот запах станет запахом моей жизни. Полгода назад я приехала к отцу, не зная, что увижу Илью. Месяц назад я стояла на могиле отца и клала шишку хмеля на его грудь — прощалась.

А теперь я собираю хмель, чтобы лечить раны мужа.

Мужа.

Странное слово. Оно все еще царапало горло, как колючка. Но уже не так сильно.

Корзина наполнилась. Я поехала домой.

Илья застал меня за развешиванием хмеля на кухне.

Я натянула веревки вдоль стены, разложила шишки на марле, чтобы сохли. Кухня пахла хмелем так сильно, что кружилась голова.

— Ты собираешь урожай? — спросил он с порога.

— Да, — ответила я, не оборачиваясь. — Хочу сделать настойки. Для твоих ран. Для моих нервов.

Он подошел, встал рядом, взял одну шишку, покрутил в пальцах.

— Пахнет тобой, — сказал он.

— Мной пахнет твой хмель, — ответила я. — На татуировке.

— Теперь и твой пахнет мной, — сказал он. — Мы смешались.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — не как на добычу, не как на трофей. Как на женщину, которая собирает хмель на его кухне, потому что хочет его лечить.

— Я люблю тебя, Полина, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

— А ты меня?

Я помолчала. Потом взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала пальцы — грубые, шершавые, с мозолями от пистолета.

— Я учусь, — сказала я. — Каждый день учусь. И кажется, у меня получается.

— Этого достаточно, — сказал он.

— Я знаю.

Он обнял меня, уткнулся носом в макушку, вдохнул запах хмеля.

— Ты пахнешь домом, — сказал он.

— Я и есть дом, — ответила я. — Твой. Наш.

Мы стояли так долго. Шишки сохли на веревках, тихо позвякивая друг о друга. За окном темнело. Где-то внизу сигналила машина — Палыч приехал с очередными бумагами.

Наша жизнь стала обычной. Странно, да? У бандита и его похищенной жены — обычная жизнь.

Но, может быть, в этом и было счастье.

Через неделю я впервые попробовала свою настойку.

Я залила свежие шишки спиртом, добавила мед, ромашку, кору дуба — по маминому рецепту. Настояла неделю в темном шкафу, каждый день встряхивая. Жидкость стала темно-янтарной, как осенний лес, и пахла так, что у меня текли слюнки.

— На, — сказала я, протягивая Илье стопку. — Выпей. Для суставов. У тебя старая пулевая ноет по ночам.

— Ты заметила? — удивился он.

— Я замечаю всё, — ответила я. — Ты ворочаешься, когда думаешь, что я сплю.

Он выпил, поморщился.

— Горько.

— Так надо, — сказала я. — Горечь лечит.

— Как ты, — сказал он.

Он поставил стопку, взял меня за руку.

— Полина, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я больше не держу тебя. Если захочешь уйти — уходи. Я не буду искать. Охраны нет. Билеты