Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Не подходи! — закричала она. — Не трогай меня! Ты убил его!

— Я не стрелял, — сказал я.

— Твои люди стреляли! Ты приказал!

— Я приказал защищать меня, — сказал я. — Он хотел убить меня, Полина. Ты видела.

— Он мой отец! — закричала она. — Он мой отец, а ты…

Она замолчала. Потому что не знала, кто я для нее. Муж? Палач? Хмель?

Она закрыла лицо отца своей курткой — той, что была на ней. Накрыла его голову, чтобы не видеть рану. Потом встала, шатаясь. Лицо ее было белым, мокрым от слез, в крови.

— Полина, — сказал я. — Прости.

— Не смей, — сказала она. — Не смей извиняться. Ты не жалеешь.

— Жалею, — сказал я. — О том, что так вышло. О том, что ты видела это. О том, что я не смог уберечь тебя от его смерти.

— Ты не мог уберечь, — сказала она. — Он сам выбрал. Сам пришел с пистолетом. Сам стрелял.

Она посмотрела мне в глаза — красные, опухшие, но в них не было ненависти. Была боль. И принятие. И что-то еще, чему я боялся дать имя.

— Ты не стрелял, — сказала она. — Я видела. Ты прикрыл меня собой. Ты не стрелял.

— Нет, — сказал я. — Не стрелял.

— А он хотел убить тебя, — сказала она. — Он хотел убить человека, который… который…

Она не договорила.

Я подошел, обнял ее. Она не отстранилась. Уткнулась лицом мне в грудь и заплакала — громко, навзрыд, как ребенок.

Я держал ее, гладил по голове, не говорил ни слова. Что я мог сказать? Что все будет хорошо? Это была ложь. Что он заслужил? Это была правда, но не та, которую она хотела слышать.

— Илья, — прошептала она сквозь слезы.

— Да.

— Я не хотела, чтобы он умирал.

— Я знаю.

— Но я не хотела, чтобы умирал ты.

— Я знаю.

Она подняла голову, посмотрела на меня.

— Что мы будем делать?

— Похороним его, — сказал я. — Достойно. Как отца моей жены.

— Он ненавидел тебя.

— Это не важно, — сказал я. — Ты любила его. Этого достаточно.

Она кивнула. Вытерла слезы рукавом — платье было в крови, лицо в крови, руки в крови.

— Я хочу, чтобы похороны были на рассвете, — сказала она. — Он любил рассветы. Любил смотреть на солнце, когда варил пиво.

— Хорошо, — сказал я. — На рассвете.

Она отвернулась, посмотрела на тело отца, накрытое курткой.

— Он любил пиво, — сказала она тихо. — И хмель. И меня. По-своему.

— Я знаю, — сказал я. — Я тоже тебя люблю. По-своему.

Она взяла меня за руку.

— Помоги мне отнести его в дом, — сказала она. — Нельзя, чтобы он лежал на асфальте.

Я поднял тело Верещагина — легкое, старое, уже не страшное. Полина шла рядом, держала его за руку.

Мы похоронили его на рассвете.

Кладбище было старым, заброшенным — там, где хоронили своих мои люди. Я не хотел везти его на городское — слишком много вопросов, слишком много шума. Полина согласилась.

— Он не был верующим, — сказала она. — Не надо священника. Не надо цветов. Просто закопайте.

Палыч и его люди вырыли могилу. Я стоял рядом с Полиной, держал ее за руку. Она была спокойной — слишком спокойной. Я боялся, что внутри нее что-то сломалось.

Гроб был простым — сосновым, без украшений. Верещагин лежал в нем с закрытыми глазами, с заплаткой на лбу, где пуля вошла в голову. Полина поправила воротник его рубашки, поцеловала его в лоб.

— Прощай, папа, — сказала она. — Ты был плохим отцом. Но ты был моим отцом. Спасибо за жизнь. И за хмель.

Она достала из кармана шишку хмеля — сухую, прошлогоднюю, пахнущую горечью и памятью. Положила на грудь отца.

— Он любил пиво, — сказала она, поворачиваясь ко мне.

— Я знаю, — ответил я.

— Он любил хмель.

— Я знаю.

— И он любил меня, — сказала она. — Даже когда продал. Даже когда стрелял в тебя. Он любил меня по-своему. Как умел.

— Я тоже люблю тебя по-своему, — сказал я. — Но я не продам. И не выстрелю.

Она посмотрела на меня. В ее глазах блестели слезы — но она улыбалась.

— Я знаю, — сказала она.

Это был первый раз, когда я увидел ее настоящую улыбку после трагедии. Не натянутую, не дежурную. Настоящую — теплую, как рассвет, который вставал над кладбищем.

— Ты улыбаешься, — сказал я.

— Да, — ответила она. — Странно, правда? На похоронах отца.

— Странно, — согласился я. — Но хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что ты жива, — сказал я. — И ты улыбаешься. Это значит, что мы справимся.

Она кивнула. Мы смотрели, как гроб опускают в могилу, как земля сыплется на крышку, как запах свежей земли смешивается с запахом хмеля, который она положила на грудь отца.

— Илья, — сказала она.

— Да.

— Ты не убивал его.

— Я знаю.

— Ты мог бы убить его раньше. Но ты не стал. Ты дал ему шанс.

— Я дал шанс тебе, — поправил я. — Не ему.

— Мне?

— Да. Если бы я убил его тогда, когда он нанял киллера, ты бы никогда меня не простила. Я ждал. Я надеялся, что он одумается.

— Он не одумался, — сказала она.

— Нет. Он выбрал смерть.

— Он выбрал глупость, — сказала она. — Он всегда выбирал глупость. С мамой. Со мной. С тобой. Он был глупым человеком, мой папа.

— Но ты любила его.

— Любила, — кивнула она. — И буду любить. Всегда. Даже мертвого.

Она взяла горсть земли, бросила в могилу.

— Прощай, папа, — сказала она. — Я не буду мстить за тебя. Ты сам виноват. Но я буду помнить. И я буду жить.

Она повернулась ко мне, взяла за руку.

— Поехали домой, — сказала она.

— Домой? — переспросил я.

— Да. В нашу квартиру. Я хочу вымыться, переодеться и выпить хмельного чая.

— С медом или без? — спросил я.

— С медом, — ответила она. — Мне нужно сладкое, чтобы перебить горечь.

Я обнял ее, и мы пошли к машине.

Солнце вставало над кладбищем, золотило кресты и памятники, согревало землю, в которой лежал Сергей Верещагин — предатель, неудачник, плохой отец. Но отец, которого его дочь оплакивала настоящими слезами.

— Полина, — сказал я, когда мы сели в машину.

— Да?

— Я никогда не просил у тебя прощения. За похищение. За угрозы. За ту ночь, когда ты плакала. За все. Я не умею просить прощения.

— Я знаю, — сказала она.

— Но я хочу, чтобы ты знала: мне жаль.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом положила голову мне на плечо.

— Я не прощаю тебя, — сказала она. — Пока. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.

— Я подожду, — сказал я.

— Ты всегда ждешь, — усмехнулась она. — Умеешь