Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Я знаю, — ответила я.

— И ты остаешься?

— Остаюсь.

— Почему?

Я посмотрела на него долго, пристально.

— Потому что хмель, — сказала я. — Потому что ты — мой хмель. Без тебя я не могу. И не хочу.

Он обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы. Я чувствовала, как дрожит его подбородок — он сдерживал слезы. Илья Архипов плакал. Впервые в жизни. Из-за меня.

— Не плачь, — сказала я. — Ты же монстр. Монстры не плачут.

— Монстры не любят, — ответил он. — А я люблю.

— Значит, ты не монстр.

— Значит, я просто мужчина, — сказал он. — Твой.

Я поцеловала его. Долго, сладко, как в тот раз, когда я решила остаться. За окном шумел город. Хмель на веревках покачивался, как маятник, отмеряя наше время.

Время, которое мы украли у судьбы.

Стихи я нашла случайно.

Илья уехал по делам, я осталась одна. Убиралась в спальне — сменила простыни, вытерла пыль, расставила книги на полке. Потом решила разобрать его стол.

Я редко заглядывала туда. Это был его личный уголок — старый письменный стол из темного дуба, с выдвижными ящиками и потертой столешницей. Я знала, что там лежат бумаги, пистолет, паспорта — всё, что нужно для его жизни. Но в тот день мне захотелось просто прикоснуться к чему-то, что принадлежало только ему.

Я открыла левый ящик — там были конверты, счета, старая флешка. Закрыла. Правый — ключи, запасная обойма, бинты. И маленькая записная книжка в кожаном переплете.

Я взяла ее. Полистала.

На первой странице — его имя, дата рождения, группа крови. Потом — списки, фамилии, цифры. Дела. Но ближе к концу… я замерла.

Стихи.

Корявым, неровным почерком, с помарками и зачеркиваниями.

Ты хмель, что выбрал меня из всех сортов сам. Горький. Но без тебя — зола. На ребрах — татуировка, под сердцем — рана, В руках — пистолет, на губах — твой вкус с утра.

Я думал, что умею только брать. Оказалось, отдавать страшнее. Ты научила меня не врать. Ты научила меня быть нежнее.

Прости за слезы в первую ночь. Прости за клетку, что назвал домом. Я отпускаю. Можешь уйти прочь. Но знай: без тебя я стану незнакомым.

Сам себе. Потому что хмель — это ты. А я — только стебель, что вьется вокруг. Если уйдешь — не срастутся листы. Если останешься — я навеки твой друг.

Любовь? Не знаю. Но знаю одно: без твоего запаха я не дышу. Ты хмель, что сразил меня, как в кино. И я никуда от тебя не уйду.

Илья. Октябрь.

Я стояла с записной книжкой в руках и не могла дышать.

Он писал стихи. Илья Архипов, который убивал людей, который держал в страхе полгорода, который украл меня и женился силой, — писал стихи. Про хмель. Про меня.

Слезы потекли по щекам. Не горькие — сладкие. Как мед в хмельном чае.

Я села на край кровати, перечитала еще раз. Потом еще. Корявые строчки, сломанные ритмы, но каждая фраза — правда. Та самая правда, которую он обещал.

«Ты хмель, что выбрал меня из всех сортов сам».

Он не выбирал меня. Я выбрала его. Но он думал иначе. Он думал, что хмель свел нас, как сводят двух диких зверей в одной клетке.

Может быть, так и было.

Я положила записную книжку на место, закрыла ящик. Вытерла слезы.

Вечером, когда он вернулся, я подошла к нему, обняла, прижалась к его груди — к шрамам, к татуировке, к сердцу, которое билось ровно и спокойно.

— Ты заходила в мой стол, — сказал он.

— Да, — призналась я, не удивляясь. — Ты знаешь всё.

— Я знаю всё, что происходит в этом доме, — сказал он. — Ты ничего не украла. Ты просто… прочитала.

— Ты писал стихи, — сказала я.

— Это не стихи, — сказал он. — Это… мысли.

— Это стихи, — сказала я. — Красивые. Страшные. Настоящие.

Он молчал.

— Почему ты не показал? — спросила я.

— Я не умею показывать. Я умею только прятать.

— От меня?

— От всех. Но особенно от тебя. Боялся, что ты засмеешься.

— Я плакала, — сказала я. — От того, что ты чувствуешь. От того, что ты можешь чувствовать.

— Я не умею чувствовать, — сказал он. — Я умею только убивать и писать бумаги. И иногда — записывать мысли.

— Ты умеешь любить, — сказала я. — В этих стихах — любовь. Страшная, неуклюжая, неправильная. Но любовь.

Он посмотрел на меня. В черных глазах блестело что-то — влажность, которую он бы никогда не назвал слезами.

— Ты останешься? — спросил он.

— Я уже осталась, — сказала я. — Ты прочитал последние строчки? «Ты хмель, что сразил меня, как в кино. И я никуда от тебя не уйду».

— Ты запомнила, — удивился он.

— Я запоминаю всё, что ты пишешь, — сказала я. — Как и ты запоминаешь всё, что я говорю.

Он обнял меня, поцеловал в макушку.

— Это наш договор, — сказал я. — Без свидетелей. Без подписей. Без слов.

— Только хмель, — сказал он.

— Только хмель, — согласилась я.

Теперь хмель стал частью нашей жизни.

Я собирала его в саду отца — теперь уже в нашем саду. Илья купил дом, отремонтировал, поставил новый забор. Хмель я не тронула — пусть вьется, пусть душит старые яблони, пусть растет там, где его не сеяли.

— Он напоминает мне о нас, — сказала я, когда Илья спросил, зачем я сохранила дикие заросли.

— О том, как я похитил тебя? — усмехнулся он.

— О том, как мы нашли друг друга, — ответила я. — Неправильно. Страшно. Но нашли.

Я варила настойки — для его старых ран, для моей тревоги, для простых вечеров, когда мы сидели на кухне, пили хмельной чай и молчали. Молчание перестало быть враждебным. Оно стало уютным, как старое одеяло.

— Ты изменилась, — сказал он однажды.

— Ты тоже, — ответила я.

— В лучшую сторону?

— Не знаю, — честно сказала я. — В другую. Мы оба стали другими. Люди, которые пережили войну и остались вместе.

— Это называется брак, — сказал он.

— Это называется хмель, — сказала я.

Он засмеялся — настоящим смехом, без горечи. Я улыбнулась.

— Знаешь, — сказала я. — Я больше не боюсь.

— Чего?

— Тебя. Будущего. Того, что однажды ты проснешься и передумаешь.

— Не передумаю, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что хмель не передумывает. Он вьется там, где его не сеяли. И не спрашивает разрешения.

— Ты сравниваешь себя с хмелем, — сказала я.

— Я сравниваю нас с хмелем, — поправил он. — Мы оба — хмель. Два стебля, вьющихся вокруг одной опоры. Если один вырвать —