Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Да, — говорю я. — Твой дедушка любил пиво. И хмель. И твою маму. По-своему.

— А ты любишь маму?

— Больше всего на свете.

— А меня?

— Тебя — больше всех на свете.

— Не может быть, — серьезно говорит Вера. — Ты не можешь любить двоих больше всех.

— Могу, — говорю я. — Когда вы обе — мои.

Вера задумывается, потом кивает, принимая этот факт как данность. Она — дочь Ильи Архипова, она привыкла к тому, что ее отец может все. Даже любить двоих одновременно.

Каждый день начинается одинаково — с чая.

Полина встает раньше меня, варит хмельной чай, добавляет мед, ромашку, мяту. Я просыпаюсь от запаха — горького, терпкого, уютного. Вера уже не спит, сидит на кухне, болтает ногами, рассказывает что-то про белок, которые воруют шишки в саду.

— Папа, я видела белку! Она рыжая, как мама!

— Белки — воры, — говорю я. — Но красивые.

— Как мама?

— Мама красивее, — целую Полину в щеку.

— Ты каждый день это говоришь, — смеется Полина.

— Каждый день это правда.

Вера закатывает глаза — копирует мать, хотя еще не понимает зачем. Пьет свой чай — сладкий, с медом, почти без хмеля. Полина говорит, что в три года хмель детям рано. Я говорю, что в три года уже поздно — я в три года пил пиво из кружки отца. Но я никому не желаю своей судьбы.

После завтрака — сад. Летом — полив, подвязка, обрезка. Осенью — сбор урожая. Зимой — сушка, заготовка, планы на весну. У нас с Полиной распределение: я — сила, она — стратегия. Я перекапываю землю, она решает, где сажать новые кусты. Я таскаю бревна, она рассчитывает расстояние между шпалерами. Я могу убить человека голыми руками, а она может за один вечер сплести венок из хмеля так, что ни одна шишка не выпадет.

— Ты научилась у природы, — говорю я.

— Я научилась у хмеля, — отвечает она. — Он сам меня научил. Когда я царапалась о него.

— Больно было?

— Очень, — кивает она. — Но теперь я благодарна. Если бы не те царапины, я бы не научилась.

— Чему?

— Терпению. И тому, что боль — не всегда зло. Иногда это лекарство.

Я смотрю на ее руки — тонкие, с длинными пальцами, с бинтами, которые она теперь носит только когда работает в саду. На запястьях — белые шрамы, следы от хмеля, которые не зажили до конца. Как и мои. Как и те, что на ее плече.

— Покажи, — прошу я.

Она закатывает рукав, подносит руку к моему лицу. Я целую шрамы — один, второй, третий. Она вздрагивает, но не от боли. От нежности.

— Ты стал нежным, — говорит она.

— Ты сделала меня таким, — отвечаю я.

— Я просто сломала твою броню.

— Ты вырвала ее с корнем. Как хмель.

Она смеется, отнимает руку, идет собирать урожай. Я иду за ней, несу корзину. Вера бежит впереди, кричит, что нашла самую большую шишку. Мы идем втроем — бывший монстр, бывшая пленница и маленькая девочка с рыжими волосами и черными глазами.

Хмель шуршит над нами, пахнет горечью и медом.

Это наш сад.

Наша жизнь.

Наш договор без слов.

Иногда прошлое напоминает о себе.

Не звонками — я сменил номера, Палыч отсеивает всех, кто пытается пробиться ко мне. Не письмами — Полина сжигает их в камине, не читая. Не людьми — мои враги давно мертвы или сидят в тюрьмах. Но иногда, когда я просыпаюсь ночью и слышу, как ветер стонет в трубе, когда запах горелого хмеля доносится откуда-то с соседней улицы, когда Вера случайно находит старую фотографию отца Полины — прошлое приходит.

Я вижу его лицо. Верещагина. Когда он падал, сраженный пулями моих людей. Когда кровь текла по асфальту, черная в свете фонарей. Когда Полина закрывала его лицо своей курткой, а потом смотрела на меня — с болью, но без ненависти.

— Илья, — шепчет Полина. — Ты не спишь.

— Нет, — отвечаю я.

— Опять он?

— Да.

Она садится, кладет голову мне на плечо.

— Ты не убивал его. Я была там. Я видела. Он стрелял первым. Он целился в тебя. Твои люди защищали тебя. А он хотел убить.

— Я знаю, — говорю я. — Но я не могу забыть твое лицо, когда он упал.

— Мое лицо? — она поднимает голову, смотрит на меня. — Ты запомнил мое лицо?

— Я запомнил все. Каждую слезу. Каждый вздох. Каждое слово, которое ты сказала.

— Что я сказала?

— «Он хотел убить тебя». И «ты не стрелял». В тот момент я понял, что ты выбрала меня. Не из страха. Не из привычки. А потому что увидела во мне человека.

— Я и сейчас вижу, — говорит она. — Человека. Который каждое утро встает раньше меня, чтобы сварить чай. Который строит шпалеры в саду. Который читает сказки дочери. Который плакал, когда она родилась.

— Я не плакал, — говорю я.

— Плакал, — улыбается она. — Я видела.

— Это была аллергия на хмель.

— В родильной палате не было хмеля.

— Был. Он везде. Он в моей крови.

Она смеется — тихо, чтобы не разбудить Веру. Я обнимаю ее, чувствую, как бьется ее сердце — ровно, спокойно. Как хмель бьется о шпалеры, когда ветер сильный. Но не ломается.

— Илья, — говорит она.

— Да.

— Ты боишься, что однажды я уйду?

— Нет, — вру я.

— Врешь, — говорит она. — Я вижу по глазам.

Я молчу.

— Я не уйду, — говорит она. — Я обещала. И я не вру. В отличие от тебя.

— Я тоже не вру, — говорю я. — Иногда.

— Ты всегда врешь, когда дело касается твоих чувств.

— Потому что я не умею их называть.

— А я научу, — говорит она. — У меня уже есть опыт. Я приручила дикий хмель. Тебя приручу тем более.

— Ты уже приручила, — говорю я. — Я уже давно не дикий.

— Ты дикий, — качает она головой. — Просто научился прятать колючки. Как хмель на шпалере. Снаружи ручной, а внутри — тот же дикий зверь.

— И ты не боишься?

— Нет, — говорит она. — Потому что я знаю: ты не тронешь. Ни меня. Ни Веру. Никого из наших.

— А если кто-то тронет вас?

— Тогда ты станешь диким снова. И я не буду тебя останавливать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она целует меня — долго, сладко, как целуют после долгой разлуки. Хотя мы не разлучались. Мы всегда вместе. С того самого дня, когда она решила остаться.

Вере два года, и она уже знает разницу между диким хмелем и культурным.

— Дикий колючий, — объясняет она, сидя у меня на коленях в саду. — Он