Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Ты важная, — сказал он. — Самая важная.

— Не перебивай, — сказала я. — Я хочу сказать главное.

Я встала, подошла к нему, села на край стола рядом с его чашкой.

— Я не уеду в Лиссабон, — сказала я. — Я не поеду к Максу. Я остаюсь.

Он не поверил.

Я видела это по его глазам — в них мелькнула искра надежды, но сразу погасла, задавленная годами недоверия, предательства, привычки, что никто не остается добровольно.

— Ты врешь, — сказал он. — Ты играешь. Как тогда. Чтобы усыпить мою бдительность и сбежать.

— Нет, — сказала я.

— Докажи, — сказал он.

Я встала. Отошла на шаг. Посмотрела на него — на его шрамы, на татуировку, которая виднелась из-под ворота футболки, на его черные глаза, в которых застыла боль.

— Я докажу, — сказала я.

Я расстегнула пуговицу на своей рубашке. Потом вторую. Третью. Рубашка была его, белая, хлопковая, та самая, в которой я спала первые дни. Я сняла ее, бросила на пол.

Осталась в белье — простом, хлопковом, без кружев. Шрамы от хмеля на моих руках и плечах уже побледнели, но были видны — белые полоски на загорелой коже.

Он смотрел на меня — не с вожделением, нет. С недоумением. С надеждой, которую боялся показать.

— Полина, что ты делаешь? — спросил он хрипло.

— Доказываю, — ответила я.

Я подошла к нему, села к нему на колени, обвила руками его шею. Он не тронул меня — застыл, как статуя, боясь спугнуть, боясь поверить.

— Илья, — сказала я. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Я не играю, — сказала я. — Я не вру. Я не хочу уходить. Я хочу быть здесь. С тобой. Даже если ты чудовище. Даже если ты сломал мою жизнь. Потому что ты дал мне новую. Другую. В которой есть хмель, и боль, и страх, и — кажется — любовь.

— Ты не можешь меня любить, — сказал он. — Я похитил тебя.

— А ты не можешь любить меня — я плевала тебе в лицо, — ответила я. — Но любишь. И я люблю. Наверное. Я не знаю, что такое любовь. Но если любовь — это когда не хочешь просыпаться без чужого храпа и запаха хмеля — значит, я люблю.

Я прижалась к нему. Грудью к его груди — к шрамам, к татуировке, к свежим царапинам под бинтами. Чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, как у зверя, который наконец-то нашел свою пару.

— Полина, — прошептал он. — Ты серьезно?

— Я никогда не была серьезнее, — ответила я.

Он обнял меня. Осторожно, как будто я была из хрупкого фарфора, который может разбиться от одного резкого движения.

— Я не заслужил тебя, — сказал он.

— Знаю, — ответила я. — Но ты получил меня. Похитил. А теперь я остаюсь добровольно. Считай, что ты меня удочерил.

Он засмеялся — впервые за долгое время настоящим смехом, без горечи и надрыва.

— Удочерил? — переспросил он.

— Или уженил. Не важно, — сказала я. — Важно, что я здесь. И никуда не уйду.

Он поцеловал меня. Не грубо, не жадно — нежно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни.

Я ответила.

За окном шумел хмель — тот, что рос в саду у отца, тот, что царапал мне кожу в ночь побега, тот, что стал нашим символом, нашим ядом, нашим лекарством.

Хмель вьется.

И мы вьемся вместе с ним.

Ночью мы лежали в постели, и я гладила его татуировку — хмель на ребрах, под сердцем.

— Тебе не больно? — спросила я.

— С тобой — нет, — ответил он.

— Ты врешь.

— Немного, — признался он.

Я провела пальцами по линиям, по шишкам, по листьям. Татуировка была почти зажившей — краска въелась в кожу, стала частью его, как хмель стал частью меня.

— Я никогда не думала, что буду гладить татуировку мужчины, — сказала я.

— А я не думал, что буду лежать с женщиной, которая плюнула мне в лицо и осталась, — ответил он.

— Мы команда, — сказала я.

— Команда? — усмехнулся он.

— Да. Ты — хмель. Я — хмель. Мы душим друг друга, но без друг друга мы не можем.

Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза.

— Полина, — сказал он. — А что если я когда-нибудь отпущу тебя? По-настоящему. Дверь открою. Охрану уберу. Билеты дам. Ты уйдешь?

— Нет, — ответила я.

— Почему?

— Потому что я уже ушла, — сказала я. — Из своей прошлой жизни. Из Питера. От мамы. От Макса. Я ушла в ту секунду, когда решила остаться. И теперь мой дом здесь. Рядом с тобой.

Он прижал меня к себе, уткнулся носом в мои волосы.

— Ты пахнешь хмелем, — сказал он.

— Это ты им пахнешь, — ответила я. — Я просто впитала твой запах.

— Значит, мы теперь пахнем одинаково.

— Значит, мы теперь одно целое, — сказала я.

Он заснул первым — я слышала, как его дыхание стало ровным, как замедлилось сердце. Я лежала и смотрела на него — на его лицо, расслабленное во сне, без маски монстра. Он был красивым. Не той красотой, которой любуются в музеях, а той, которая заставляет забыть о страхе. Шрам на скуле делал его уязвимым. Татуировка — живым. Его руки, обнимающие меня, — настоящим.

Я поцеловала его в лоб.

— Спи, мой хмель, — прошептала я.

Он что-то пробормотал во сне — неразборчиво, но я поняла. Он сказал: «Не уходи».

Я никуда не ушла.

Я осталась.

Утром я проснулась от того, что он смотрел на меня.

— Ты долго смотрел? — спросила я сонно.

— Всю ночь, — ответил он. — Боялся, что проснусь — а тебя нет.

— Я здесь, — сказала я.

— Вижу.

Он провел рукой по моей щеке, по шраму от хмеля — тонкой белой полоске.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

— А ты меня?

Я помолчала. Потому что врать не хотелось, а правда была слишком сложной.

— Я учусь, — сказала я. — Каждое утро, просыпаясь рядом с тобой, я учусь тебя любить. Каждый вечер, засыпая в твоих объятиях, я учусь не бояться. Это трудно. Но я стараюсь.

— Этого достаточно, — сказал он.

— Я тоже так думаю, — ответила я.

Он улыбнулся — той улыбкой, которую я видела всего несколько раз. Человеческой, теплой, почти беззащитной.

— Сегодня я уезжаю по делам, — сказал он. — Вернусь вечером.

— Я сварю чай, — сказала я. — Хмельной. Без снотворного.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал меня и ушел.

Я осталась одна.

Села на кухне, сварила чай, налила себе чашку. Горько. Терпко. Как он.

И подумала о Максе.

Он ждал на границе. Я должна была позвонить, сказать, что не приеду. Но я не