Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— А потом?

— А потом вернулась бы, — тихо сказала она. — Потому что без тебя я уже не могу. Как без хмеля.

Я подошел к ней, обнял — осторожно, не задевая раненое плечо. Она не отстранилась.

— Ты мой хмель, Полина, — сказал я ей в макушку. — И я не отпущу тебя. Никогда.

— Знаю, — ответила она.

И я почувствовал, как ее рука — здоровая, левая — обвила мою талию.

Впервые за все время.

Сама.

Без принуждения.

Хмель вьется.

Глава 11

Я решила играть.

Это случилось не в один день. Мысль зрела медленно, как хмель на стебле — сначала маленькая завязь, потом тяжелая шишка, готовая упасть и опьянить. Я поняла, что ненависть не работает. Отчаянные побеги не работают. Снотворное в чае не работает. Он непробиваем.

Значит, нужно заходить с другой стороны.

Я вспомнила, чему учила меня мать: «Если хочешь получить от мужчины то, что тебе нужно, заставь его думать, что это его идея». Илья хотел, чтобы я его любила. Или хотя бы делала вид. Он хотел, чтобы я целовала его первой, шептала ласковые слова, гладила его татуировки. Он хотел, чтобы я была его хмелем — не только на коже, но и в душе.

Я могла дать ему это.

Ненастоящее. Искусственное. Как сахарозаменитель в чае — сладко, но не то.

Я буду играть любовь. А когда он расслабится, когда поверит, что я смирилась и полюбила, — тогда я уйду. В Питер. К маме. В свою жизнь, которую он украл.

План был простым. И жестоким.

Но я не знала, что самый жестокий человек в этой истории — я сама.

Первый поцелуй я подарила ему через три дня после того, как он отпустил моего отца.

Мы сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм — он включил, чтобы отвлечь меня от боли в плече. Раненое плечо ныло, но уже не сильно — повязку обещали снять через неделю. Я сидела рядом с ним, чувствуя тепло его тела, запах хмеля от его татуировки — свежей, еще не до конца зажившей.

Он не прикасался ко мне. После того случая с пистолетом он стал осторожным — боялся сделать больно, боялся, что я сломаюсь. Он смотрел на меня с какой-то новой нежностью, от которой мне хотелось плакать. Потому что эта нежность была настоящей. А моя — нет.

Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони.

— Илья, — сказала я.

— Мм?

— Поцелуй меня.

Он удивился. Я видела это по его глазам — черным, как ночь, в которых вдруг зажглась искра надежды.

— Ты серьезно?

— Я никогда не была серьезнее, — солгала я.

Я поцеловала его первой.

Медленно, нежно, как целуют любимого человека, которого боишься потерять. Я вложила в этот поцелуй всю свою боль, всю свою злость, всю свою тоску по свободе. Он не знал, что эти чувства — не о нем. Он принял их на свой счет.

Когда я отстранилась, его глаза были влажными.

— Что это было? — спросил он хрипло.

— Подарок, — ответила я. — За то, что отпустил отца.

— Я не отпускал его ради подарков.

— Знаю. — Я провела пальцем по его шраму на скуле. — Я дарю, потому что хочу. Потому что ты этого заслужил.

Ложь.

Ложь была горькой на языке, как хмель без меда. Но я научилась ее не замечать.

С этого дня я начала играть.

Я целовала его первой.

Каждое утро — легкий поцелуй в щеку, пока он еще спит. Каждый вечер — долгий, томный, перед сном. Я ласкала его татуировку с хмелем — водила пальцами по выпуклым линиям, по шершавой коже, по еще чувствительным рубцам.

— Тебе не больно? — спросила я однажды.

— С тобой — нет, — ответил он.

Я шептала ласковые слова.

«Ты сегодня хорошо выглядишь». «Я скучала, пока тебя не было». «У тебя мягкие руки, Илья. Странно для убийцы».

Он верил. Каждому слову, каждому жесту, каждому взгляду. Он, который не верил никому, верил мне. Потому что хотел верить.

Я гладила его по голове, когда он засыпал. Я прижималась к его спине ночью, хотя внутри все сжималось от отвращения. Я смеялась его шуткам, которые не были смешными. Я слушала его рассказы о прошлом — о бабке, об интернате, о первой пуле — и делала вид, что мне интересно.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. Что эта ложь пропитает меня насквозь, и я перестану понимать, где заканчивается игра и начинается я.

— Ты изменилась, — сказал он однажды за завтраком.

— В лучшую сторону? — спросила я, намазывая масло на тост.

— Не знаю, — ответил он. — Ты стала мягче. Теплее. Как хмельной чай с медом.

— Может, я просто привыкла, — сказала я.

— Может, ты начинаешь меня любить, — сказал он.

Я посмотрела на него. В его глазах была надежда — такая отчаянная, такая детская, что у меня защемило сердце.

— Может быть, — ответила я.

И это была самая страшная ложь из всех.

Однажды вечером он пришел домой раньше обычного.

Я сидела на балконе, пила хмельной чай и смотрела на город. Огни, машины, суета — я была частью этого мира и одновременно запертой в золотой клетке, из которой не хотела вылетать. Потому что боялась, что на воле у меня не будет даже этой клетки.

— Полина, — сказал он, выходя на балкон. — Нам нужно поговорить.

Я повернулась. Его лицо было серьезным, но не мрачным.

— О чем?

— О твоем отце. О компроматах. О твоей свободе.

Я замерла.

— Что ты сделал?

Он сел рядом, взял мою руку. Я не вырвала — игра требовала жестов.

— Я уничтожил все бумаги, — сказал он. — Все доказательства. Видео, подписи, переводы. Сжег в камине. Своими руками.

Я не верила своим ушам.

— Зачем?

— Чтобы ты знала: ты свободна. Если захочешь уйти — никто не посадит твоего отца. Никто не тронет твою мать. Я не буду тебя преследовать.

— Ты блефуешь, — сказала я.

— Я не блефую никогда, — ответил он. — Ты сама меня этому научила.

Он достал из кармана конверт, протянул мне.

— Что это?

— Открой.

Я открыла. В конверте были два билета. Самолет. Москва — Лиссабон. На послезавтра.

— Я подкинул их на случай, — сказал он. — Если захочешь уйти. Если выберешь не меня.

Я смотрела на билеты. Лиссабон. Португалия. Океан. Свобода.

Моя игра привела к этому? Я врала, притворялась, целовала, ласкала — и добилась того, что он отпустил меня?