Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Он стал другим.

Не ласковым — нет, Илья не умел быть ласковым. Но он перестал быть грубым. Он больше не брал меня силой — после той ночи, когда я плакала, он не прикасался ко мне как к жене. Мы спали в одной постели, но между нами лежала пропасть из подушек, которые я выстраивала каждую ночь. Он не жаловался. Не требовал. Просто лежал на своей половине и смотрел в потолок, пока я не засыпала.

А я засыпала под запах хмеля — его татуировка на ребрах еще не зажила до конца, пахла мазью и йодом, но сквозь эти запахи пробивался тот самый, терпкий, горький, пьянящий.

Хмель.

Он был везде. В чае, который я заваривала по вечерам (без снотворного — я дала слово, и я держала его). В салфетках, которыми он вытирал руки после ужина. В его одежде, в его волосах, в его дыхании.

Я ненавидела этот запах. Но я уже не могла без него дышать.

В тот день он вернулся домой раньше обычного — часа в три. Я была на кухне, читала книгу — мать прислала посылку с питерскими романами, и я перечитывала «Мастера и Маргариту» в сотый раз. Услышала, как хлопнула входная дверь, и замерла.

Шаги были тяжелыми. Не такими, как всегда. Илья всегда ходил бесшумно — как зверь, который крадется за добычей. Но сейчас я слышала, как он переставлял ноги, как тяжело дышал, как опирался на стену в коридоре.

— Илья? — позвала я, вставая.

— Все нормально, — ответил он, но голос был глухим, с каким-то надрывом.

Я вышла в коридор и увидела его.

Он стоял, прислонившись к стене, лицо его было бледным, как мел, на лбу выступила испарина. Правая рука прижимала левый бок — туда, где под сердцем цвел свежий хмель.

— Что с тобой? — спросила я, подходя ближе.

— Ничего, — сказал он. — Старая рана. Открылась.

— Какая рана?

— Пулевая. Год назад. Думал, зажило. Видимо, нет.

Он сделал шаг и чуть не упал. Я подхватила его — инстинктивно, не думая. Он оперся на меня, тяжелый, как мешок с камнями, и я почувствовала, какой он горячий.

— У тебя температура, — сказала я.

— Бывает, — пробормотал он.

— Когда ты был у врача?

— Давно.

— Как давно?

Он не ответил.

Я помогла ему дойти до спальни, уложила на кровать. Он не сопротивлялся — это было страшнее всего. Илья Архипов, который никогда не показывал слабости, лежал передо мной, бледный, мокрый от пота, и смотрел на меня затуманенными глазами.

— Не надо врача, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Не люблю врачей.

— Тебе нужна помощь, — сказала я.

— Мне нужна ты, — ответил он. И закрыл глаза.

Я не знала, что делать.

В аптечке были антибиотики, бинты, антисептики — все, что нужно для первой помощи. Но я не была врачом. Я была фитотерапевтом-любителем, который знал только о хмеле и ромашке.

Хмель.

Я посмотрела на его бок — там, где под футболкой скрывалась старая рана. Осторожно подняла край ткани.

Рана была не новой. Белый, гладкий шрам, похожий на улыбку, — пуля вошла и вышла, оставив два аккуратных отверстия. Но вокруг шрама кожа была красной, горячей, набухшей. Инфекция. Застарелая, которая дремала годами и вдруг проснулась.

— Гной, — сказала я вслух.

— Знаю, — прошептал он. — Прорвет само.

— Не прорвет. Нужно вытягивать.

Он открыл глаза, посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое — не властность, не насмешка. Беспомощность.

— Ты умеешь? — спросил он.

— Хмель, — ответила я. — Припарки. Мама учила.

— Моя бабка тоже, — слабо улыбнулся он. — Значит, судьба.

Я пошла на кухню.

Руки дрожали, когда я доставала сухие шишки хмеля — те самые, что привезла из Питера. Мамины, собранные в августе, пахнущие детством и домом. Добавила ромашку — противовоспалительное, и календулу — для заживления. Залила кипятком, накрыла полотенцем, дала настояться.

Через десять минут я сцедила воду, а размякшие травы завернула в марлю. Припарка получилась горячей, ароматной — пахло хмелем, аптекой и чем-то древним, бабушкиным.

Я вернулась в спальню.

Илья лежал с закрытыми глазами, тяжело дышал. Я села на край кровати, осторожно приложила припарку к его боку.

Он дернулся, застонал.

— Терпи, — сказала я. — Поможет.

— Ты моими же словами, — прошептал он, не открывая глаз.

— Я помню.

Я держала припарку, чувствуя, как тепло проникает в его кожу, как хмель начинает работать — вытягивать гной, снимать воспаление, убирать жар. Его дыхание постепенно выравнивалось, напряжение в теле спадало.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я. — Я не для тебя стараюсь. Я для себя. Если ты умрешь, меня посадят за соучастие.

— Врешь, — сказал он, открывая глаза. — Ты бы не стала лечить врага.

— А ты мне враг?

— А кто?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но точно не друг.

Он усмехнулся — криво, из-за шрама, но в этой усмешке не было насмешки.

— Ты хорошая, Полина. Добрая. Даже с теми, кто тебя обидел.

— Не путай доброту с жалостью, — сказала я. — Я тебя жалею. Как собаку бездомную. А доброта здесь ни при чем.

— Жалей, — согласился он. — Лишь бы не уходила.

Я промолчала.

Я меняла припарку каждые полчаса. К вечеру опухоль немного спала, температура снизилась — с 39 до 38. Но он все еще был слабым, бледным, и глаза его смотрели сквозь меня, как будто он был не здесь, а где-то далеко.

— Нужно вызвать врача, — сказала я.

— Нет, — ответил он тверже, чем прежде. — Мои врачи — в розыске. Твои врачи — не мои люди. Вызовешь — умрут оба.

— Шантажист, — бросила я.

— Бизнесмен, — поправил он.

Я не стала спорить.

Ночью ему стало хуже.

Он метался в постели, скидывал одеяло, бормотал что-то неразборчивое. Я сидела рядом, меняла мокрые полотенца на лбу — температура снова подскочила до 39,5. Глаза его были закрыты, но веки дрожали, как у спящего, которому снится кошмар.

— Мама, — вдруг сказал он.

Я замерла.

— Мама, не уходи… — прошептал он. — Я буду хорошим… не оставляй меня…

Я смотрела на него — большого, страшного, который держал в страхе целый город, — и видела маленького мальчика, которого бросила мать. И которого бабка лечила хмелем, чтобы он спал спокойно.

— Мама, — повторил он, и голос его сломался.

Я взяла его за руку. Он сжал мои пальцы — сильно, до боли, как утопающий хватается за соломинку.

— Мама, — прошептал он в бреду.

— Я здесь, — сказала я тихо. — Я рядом.

Я не знала, зачем я это сказала. Может быть, потому что он был беспомощным. Может быть, потому что в