Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Я проснулась утром одна.

На подушке остался запах его одеколона и хмеля. В комнате было тихо, шторы раздвинуты — солнце заливало спальню светом. Я села, посмотрела на себя в зеркало. Бледная, с красными глазами, с синяками на шее — следы его губ, которые он оставил, когда целовал меня.

Тело болело. Не сильно — так, как болит после долгого бега или тяжелой работы.

Я встала, надела его рубашку — ту самую, в которой ходила первые дни. Пошла на кухню.

Он стоял у плиты, варил кофе. Повернулся, услышав мои шаги.

— Доброе утро, жена, — сказал он.

— Доброе утро, муж, — ответила я.

Слова дались с трудом. Как будто я примеряла чужую одежду.

— Как спалось?

— Как убитой, — честно сказала я. — Твой отвар работает.

— Я рад, — он улыбнулся. — Завтрак готов. Садись.

Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку с омлетом, тостами, овощами. Апельсиновый сок. И маленькую чашку — с хмельным чаем.

— Ты думаешь, что сможешь меня приручить? — спросила я, глядя на чай.

— Думаю, — ответил он, садясь напротив. — Хмель тоже сначала кажется диким. Но если его посадить в нужную почву, поливать, ухаживать — он становится ручным. Дает урожай.

— Я не хмель, — сказала я. — Я человек.

— Знаю, — кивнул он. — Поэтому я и готов ждать. С хмелем проще.

Я взяла чашку. Попила. Горько.

— Ты вчера был груб, — сказала я после паузы.

— Прости, — ответил он.

Я не ожидала извинений.

— Ты мог бы быть нежнее.

— Мог бы, — согласился он. — Но я не умею. Я не был нежным никогда. Ни с кем. Но с тобой попробую.

— Не надо, — сказала я. — Лучше будь собой. Так я хотя бы знаю, чего ожидать.

— Ты уверена?

— Да.

Он помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Тогда не удивляйся, если я буду брать тебя грубо. И не удивляйся, если после этого буду заваривать тебе чай. Это я. Целиком.

— Ты говоришь о себе как о монстре, — сказала я.

— Я и есть монстр, — ответил он. — Но монстр, который хочет, чтобы его жена была здорова и счастлива. Даже если счастье — это просто сон без кошмаров.

Я допила чай, поставила чашку на стол.

— Я никогда не буду счастлива с тобой, — сказала я.

— Не говори «никогда», — ответил он. — Слово «никогда» очень длинное. За ним может прятаться что угодно.

Он встал, убрал посуду в посудомойку. Потом подошел ко мне, наклонился, поцеловал в макушку — нежно, почти по-отечески.

— Сегодня я уезжаю по делам. Буду к вечеру. Ты останешься здесь. Телефон оставляю, но сеть глушится — не обижайся. Это для твоей же безопасности.

— Ты оставляешь меня в золотой клетке, — сказала я.

— Клетка не золотая, — усмехнулся он. — Клетка хмельная. Но дверь не запираю. Просто за ней — я. И я всегда вернусь.

Он ушел.

Я сидела на кухне, смотрела на чашку из-под хмельного чая и понимала, что вчерашняя ночь была не самым страшным. Самое страшное — это утро. Это его извинения. Это его забота. Это его чай.

Потому что когда враг заботится о тебе — ты перестаешь видеть в нем врага. А без врага — с кем бороться?

И тогда ты остаешься одна со своим страхом.

И с хмелем, который вьется внутри.

Глава 8

Месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.

Я считал время с того момента, как она стала моей женой. Не потому что я ждал, когда это кончится. Потому что каждый день, каждый час, каждую минуту я чувствовал, как что-то во мне меняется. Тает. Перестраивается.

Я — Илья Архипов, человек, который не боялся ничего и никого, — боялся одного: что она уйдет.

Она не уходила. Она жила в моей квартире — теперь уже нашей квартире. Спала в моей постели — иногда со мной, иногда на диване, когда особенно злилась. Ела мою еду — я нанял повара, потому что готовить она не умела (или не хотела). Пользовалась моей ванной, моим шампунем, моим полотенцем. И пахла теперь не только хмелем, но и мной.

Я думал, что это сделает меня счастливым.

Но это сделало меня слабым.

Я заметил это не сразу. Сначала — мелочи. Я стал приходить домой раньше, хотя раньше мог ночевать в офисе неделями. Я стал следить за тем, что она ест — чтобы не худела, чтобы не болела. Я стал покупать ей подарки — книги, которые она читала, одежду, которую она носила, хмель, который она заваривала.

Хмель.

Она заваривала его каждый вечер. Ставила чайник, кипятила воду, бросала в заварник сухие шишки, добавляла ромашку, мяту, мед — по своему рецепту. Процеживала, разливала по чашкам, подавала мне с улыбкой.

— Пей, — говорила она. — От нервов.

Я пил. Чай был горьковатым, терпким, с легким сладким послевкусием — как она сама. Я пил и чувствовал, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как голова становится тяжелой.

— Хороший чай, — говорил я.

— Мамин рецепт, — отвечала она.

Я не проверял. Зачем? Моя жена — хрупкая, безоружная, запуганная — не могла причинить мне вреда. Или могла?

Я узнал правду случайно.

Это был вечер пятницы. Я вернулся домой раньше обычного — часов в шесть. Она не ждала меня — обычно я приезжал к девяти. Она стояла на кухне, у плиты, и что-то варила в маленькой кастрюльке. Я зашел тихо — хотел сделать сюрприз.

— Полина, — сказал я, входя.

Она вздрогнула. Резко обернулась, прикрывая кастрюльку крышкой.

— Ты рано, — сказала она. Голос дрогнул.

— Дела закончились, — ответил я. — Что варишь?

— Чай. Хмельной. Как обычно.

Я подошел к плите, отодвинул ее руку, поднял крышку.

В кастрюльке кипела темно-зеленая жидкость — хмель, ромашка, мята. И еще что-то. Крошечные белые гранулы, которые не растворялись до конца, плавали на поверхности, как мелкий град.

— Это что? — спросил я, показывая на гранулы.

— Сахар, — быстро сказала она. — Я кладу сахар, чтобы не горчило.

Я взял щепотку гранул, поднес к носу, лизнул. Не сахар. Сахар сладкий и тает на языке. Это было горьковато-химическим, с легким металлическим привкусом, который я узнал.

Снотворное.

Дешевое, легкое — то, что продается в аптеках без рецепта. В больших дозах вызывает сонливость, слабость, потерю координации. В малых — просто заставляет хотеть спать.

Я посмотрел на Полину. Она побледнела, закусила губу, сжала руки на груди — защитная поза.

— Сколько? — спросил я тихо.

— Что сколько?

— Сколько ты мне это подсыпаешь?

— Я не... — начала она, но я перебил.

— Не ври. Я знаю вкус снотворного.