Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Ты как, Полина? — спросил я, не открывая глаз. — Не стошнит?

— Я в порядке, — ответила она. Голос дрожал.

— Подойди ближе. Посмотри.

Помолчала. Потом я услышал ее шаги — тихие, неуверенные. Она подошла к креслу, встала сбоку, откуда ей было видно, как игла входит в мою кожу, как капли крови смешиваются с черной краской, как под рукой Шрама рождается хмель.

— Больно? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Но я люблю эту боль. Она напоминает, что я живой.

— Ты и так живой.

— Для кого? — Я открыл глаза, посмотрел на нее. — Для своих людей? Для врагов? Для бизнеса? Нет, Полина. Я был мертвым последние десять лет. Пока ты не появилась.

Она отвела взгляд. Но не ушла.

Шрам работал молча. Игла жужжала, кожа горела, но я почти не чувствовал боли. Я смотрел на Полину, на ее лицо — бледное, сосредоточенное, с бинтом на щеке. Она смотрела на татуировку, на мои шрамы, на кровь — и не отворачивалась.

Это было больше, чем я просил.

Через два часа Шрам закончил.

— Дыши, — сказал он, вытирая кожу влажной салфеткой. — Не шевелись. Сейчас нанесу мазь и заклею пленкой.

Я посмотрел на результат.

Хмель был идеальным. Каждая шишка — с прожилками, каждый лист — с прожилками, каждый стебель — с колючками. Он лежал на моих ребрах, обвивал грудную клетку, тянулся к сердцу. Черно-серый, с легкой зеленцой в тенях. Живой.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

— Заживать будет недели две, — сказал Шрам. — Не мочись, не чеши, мажь мазью. И девушку — аккуратно, не дави на ребра.

Полина покраснела. Шрам усмехнулся, собрал инструменты и вышел в соседнюю комнату, оставив нас одних.

Я сел в кресле, придерживая пленку на боку. Полина стояла рядом, сжимая в руках свою куртку.

— Ты хотел, чтобы я посмотрела, — сказала она. — Я посмотрела. Теперь я могу идти?

— Нет. — Я протянул к ней руку. — Подойди ближе.

Она не двинулась.

— Пожалуйста, — добавил я.

Это слово — «пожалуйста» — было чужим на моем языке. Я не говорил его никому последние лет пятнадцать. Но для нее я готов был научиться заново.

Она подошла. Теперь между нами было не больше вытянутой руки.

— Коснись, — сказал я, отклеивая край пленки, открывая свежий, еще влажный хмель. — Пальцем. Осторожно.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты почувствовала. Чтобы ты оставила свой след на моей коже. Пока краска еще не впиталась, пока можно.

Она смотрела на татуировку — на шишки, на листья, на стебли, которые обвивали мои ребра. Потом перевела взгляд на мое лицо. В ее глазах была борьба — между желанием отказаться и тем самым проклятым любопытством, которое она не могла победить.

— Если я откажусь? — спросила она.

— Я не заставлю, — сказал я. — Но я попрошу. Это важно для меня.

Она медленно подняла руку. Пальцы ее дрожали — так же, как тогда, когда она уронила чашку с чаем. Она коснулась моей татуировки — кончиками пальцев, легко, как касаются раненой птицы, боясь сделать больно.

Кожа горела под ее пальцами. Не от иглы — от нее. Я чувствовал, как тепло ее руки проникает внутрь, в кровь, в кости, в самый центр, где прячется страх и боль.

— Теперь пообещай, — сказал я, глядя ей в глаза.

— Что обещать? — Голос ее сорвался.

— Что ты не будешь врать мне в постели.

Она замерла. Палец застыл на моей коже.

— Ты... что?

— Я сказал: не будешь врать в постели, — повторил я спокойно. — Не будешь притворяться, что хочешь меня, если не хочешь. Не будешь играть роль, чтобы потом сбежать. Там, где мы будем вместе — в моей постели, в моем доме, в моей жизни, — должна быть правда. Даже если эта правда — ненависть.

— Ты требуешь от меня честности? — усмехнулась она. — От пленницы?

— Я требую от женщины, которая станет моей женой, — ответил я. — Пленница может врать. Жена — нет.

Она сжала губы. В глазах закипали слезы — или злость. Я не мог разобрать.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она.

— Это правда? — спросил я.

— Да.

— Тогда я принимаю. — Я накрыл ее руку своей. — Ты не будешь врать в постели, Полина. Если ненавидишь — скажешь. Если захочешь уйти — скажешь. Если однажды... если однажды захочешь остаться — тоже скажешь.

— Этого не случится.

— Посмотрим.

Она попыталась убрать руку, но я держал крепко.

— Отпусти, — сказала она.

— Я отпущу, когда ты скажешь: «Я, Полина, обещаю не врать тебе, Илья, в постели». Просто слова. Они ничего не значат.

— Если они ничего не значат, зачем тебе это?

— Хочу слышать твой голос, когда ты говоришь правду. Даже такую.

Она молчала. Я ждал. Тишина затягивалась, как вязкая патока. Шрам возился в соседней комнате, звенели инструменты. Где-то на улице сигналила машина. А мы стояли друг напротив друга, и между нами вился хмель — теперь уже не только в саду, не только в чае, но и на моей коже, под ее пальцем.

— Я, Полина, обещаю не врать тебе, Илья, в постели, — сказала она наконец.

Голос ее был ровным, безжизненным. Как у робота, который повторяет заученную фразу. Но за этой ровностью я слышал дрожь — тонкую, как паутина.

— Хорошо, — сказал я и отпустил ее руку.

Она отступила на шаг, сложила руки на груди. Смотрела на меня с ненавистью — искренней, настоящей, той, которую нельзя подделать.

— Ты доволен? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но это начало.

Я встал, заклеил пленку обратно, надел футболку. Полина стояла у стены, глядя в сторону.

— Илья, — сказала она вдруг.

— Да?

— Ты сказал, что я могу говорить правду. Даже если это ненависть.

— Да.

— Тогда слушай. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с моим отцом. За то, что ты держишь меня здесь. За эту татуировку — она не делает тебя романтичным, она делает тебя безумцем. Я ненавижу твой запах, твой голос, твои руки, которыми ты меня лечил. И я никогда — слышишь? — никогда не полюблю тебя. Даже если ты вырежешь мое имя на своем сердце ножом.

Я слушал. Каждое слово впивалось в меня, как игла Шрама — остро, больно, но эта боль была нужна. Она была живой.

— Спасибо за правду, — сказал я. — Я запомню.

— Запомни, — ответила она. — И больше никогда не проси меня клясться. Я не люблю клятвы.

— А я не люблю ложь, — сказал я. — Мы квиты.

Мы вышли из салона на холодный октябрьский воздух. На улице моросил дождь — мелкий, противный, как будто сама природа была недовольна