Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Пахло ею.

Не только хмелем — чем-то еще. Тем, что делало ее Полиной. Тем, что заставляло меня сходить с ума.

Я знал, что делаю, когда предложил ей сделку. Знал, что это неправильно. Знал, что она меня ненавидит. Но я не мог остановиться. Каждый раз, когда я пытался убедить себя, что нужно отпустить — что она не для меня, что я сломаю ее, что так нельзя, — я вспоминал ее глаза. Серо-зеленые, с крапинками, с вызовом и страхом одновременно. И понимал: не могу.

Не могу без нее дышать.

Это было похоже на зависимость. Я видел таких — наркоманов, алкоголиков, игроков. Они теряли все, но не могли остановиться. Я всегда презирал их за слабость. Теперь я стал одним из них. Моим наркотиком была она.

Я решил, что нужно действовать.

Не ждать, пока она смирится. Не давить, не угрожать — это было бы слишком просто. Я хотел, чтобы она коснулась меня сама. Чтобы ее пальцы легли на мою кожу не по принуждению, а из любопытства. Или из страха — но такого, который граничит с желанием.

Идея пришла внезапно.

Татуировка.

У меня их было много — на руках, на плечах, на спине. Каждая что-то значила: годы, победы, память о погибших друзьях. Но не было ни одной, которая была бы посвящена живому человеку. Ни одной, которая была бы сделана ради женщины.

Я хотел, чтобы Полина стала моей самой глубокой татуировкой. В прямом и переносном смысле.

Утром, когда она проснулась, я уже был на кухне.

Она вышла из спальни в моей рубашке — той самой, белой, которая болталась на ней, открывая ключицы и длинные стройные ноги. Волосы были влажными — она приняла душ. И пахла она теперь не только хмелем, но и моим мылом, моим шампунем. Как будто я пометил ее.

— Ты не спишь? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Не сплю, — ответил я. — Садись. Завтрак готов.

Она села за стол, налила себе чай — сама, без моей помощи. Это был хороший знак. Она привыкала к этому пространству, к этим стенам, ко мне. Даже если привыкала через ненависть.

— Сегодня мы кое-куда поедем, — сказал я, ставя перед ней тарелку с яичницей и тостами.

— Куда? — Она не подняла глаз.

— В тату-салон.

Она замерла с вилкой в руке. Подняла на меня глаза — в них был страх и непонимание.

— Зачем?

— Я делаю новую татуировку. И я хочу, чтобы ты была рядом.

— Почему я?

— Потому что татуировка будет о тебе.

Она положила вилку. Лицо ее стало бледным — еще бледнее, чем обычно.

— Ты хочешь вытатуировать мое имя?

— Нет. — Я покачал головой. — Имена — это пошло. Я хочу хмель. На ребрах. Под сердцем.

— Хмель?

— Да. Хмель — это ты. Пахнешь хмелем, бесишь меня как хмель, спасаешь как хмель. Ты и есть мой хмель, Полина. Горький, колючий, пьянящий. Я хочу, чтобы он был на мне навсегда.

Она молчала. Смотрела на меня так, будто я сошел с ума. Может, так оно и было.

— Ты ненормальный, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Зачем тебе это? Чтобы я чувствовала себя виноватой? Чтобы я думала, что ты меня любишь?

— Я не знаю, что такое любовь, — честно ответил я. — Но если это желание вырезать на своей коже символ человека, который тебя ненавидит — значит, да. Я тебя люблю.

Она отвернулась. Я видел, как дрожит ее рука, сжимающая чашку.

— Я поеду с тобой, — сказала она тихо. — Но не потому что хочу. А потому что у меня нет выбора.

— Выбор всегда есть, — повторил я свою любимую фразу. — Ты могла бы отказаться. Я бы не стал тащить тебя силой.

— Ты бы нашел другой способ заставить меня страдать.

— Возможно. — Я пожал плечами. — Но сегодня я хочу, чтобы ты была рядом не по принуждению. А потому что я тебя прошу.

Она допила чай, встала.

— Когда едем?

— Через час. Одевайся. Я дам тебе свою куртку — на улице холодно.

Она ушла в спальню. Я слышал, как она одевается — шорох ткани, стук пряжек. И думал о том, что сегодня мы пересечем еще одну границу. Не ту, где она становится моей женой по договору. А ту, где она становится частью меня — моей крови, моей кожи, моего безумия.

Тату-салон назывался «Needle and Sins» — Игла и Грехи. Место, где работали бывшие зеки, байкеры и художники с уголовным прошлым. Сюда не приходили делать цветочки на щиколотках. Здесь набивали судьбу.

Мастер, которого я вызвал специально, ждал нас. Его звали Шрам — из-за шрама через все лицо, от виска до подбородка. Он работал со мной не первый раз — делал татуировку на спине, когда я хоронил своего первого врага. Шрам не задавал вопросов. Он просто делал свое дело.

Но когда он увидел Полину — хрупкую, рыжую, в моей черной куртке, — его бровь поползла вверх.

— Илья, — сказал он, кивнув на нее. — Это кто?

— Моя невеста, — ответил я. — Полина.

Шрам присвистнул. Полина стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела в пол. Она не смотрела на меня. Не смотрела на Шрама. Просто ждала, когда это закончится.

— Раздевайся до пояса, — сказал Шрам, указывая на кресло. — Будешь сидеть или лежать?

— Лежать, — ответил я. — На ребрах.

Я снял футболку, повесил на спинку стула. Полина подняла глаза — и замерла.

Я знал, что она видит. Мое тело было некрасивым в обычном понимании. Не рельефные мышцы бодибилдера, не гладкая кожа манекенщика. Шрамы. Множество шрамов — от ножевых, от пулевых, от осколков. Старые, белые, гладкие. Новые, розовые, еще не зажившие до конца. Карта боли, которую я носил на себе.

Она смотрела на эту карту — и в ее глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не страх. Не отвращение. Что-то похожее на… сострадание? Или любопытство?

— Ложись, — сказал Шрам. — Эскиз я приготовил. Хмель, как ты просил. От ребра до ребра, под сердцем.

Я лег. Кресло было удобным, кожаным, с подголовником. Шрам обработал кожу антисептиком — я вздрогнул от холода. Потом приложил эскиз-перевод.

— Нравится? — спросил он.

Я посмотрел. Хмель — ветвистый, с крупными шишками и резными листьями — тянулся от левого ребра к правому, обвивая грудную клетку, как живой. Красиво. Жутко. Идеально.

— Начинай, — сказал я.

Шрам включил машинку. Игла зажужжала, коснулась кожи. Боль была знакомая — острая, горячая, чистая. Я