Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Она проснулась в полдень.

Я сидел в кресле, сжимая в руках уже десятую чашку чая, и смотрел, как ее ресницы дрожат, веки поднимаются, и серо-зеленые глаза — сонные, мутные, но живые — смотрят на меня.

— Где я? — прошептала она.

— У меня, — ответил я. — В безопасности.

Она попыталась сесть, но застонала — тело болело. Я подошел, помог ей приподняться, подложил под спину подушку.

— Что случилось? — спросила она.

— У тебя было заражение от царапин. Температура под сорок. Ты бредила. — Я сел на край кровати, держа дистанцию — не хотел пугать ее. — Я лечил тебя всю ночь.

— Лечил? — Она провела рукой по лицу, коснулась бинта на щеке. — Чем?

— Хмелем. И ромашкой. Припарки, отвары. Меня бабка научила.

Она посмотрела на меня. В ее взгляде было что-то новое — не только страх, не только ненависть. Удивление. Непонимание. И, кажется, первый проблеск того, что я не просто монстр.

— Зачем? — спросила она. — Зачем ты это сделал? Я сбежала от тебя. Я тебя предала. Ты должен был меня наказать. А ты лечил?

— Ты не предала, — ответил я. — Ты не была моей, чтобы предавать. Ты просто хотела свободы. Я не могу наказывать за желание свободы.

— Можешь, — возразила она. — Ты — Илья Архипов. Ты можешь все.

— Не все, — сказал я. — Я не могу заставить себя ненавидеть тебя.

Она замолчала. Смотрела на меня — долго, пристально, как будто видела впервые. Я выдержал взгляд. Я не отводил глаз.

— Ты странный, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Ты должен был меня ударить. Или запереть в подвале. Или угрожать. А ты сделал припарку из хмеля. Это… это нелогично.

— Я не всегда логичен, — ответил я. — Особенно когда дело касается тебя.

Она опустила глаза, посмотрела на свои руки — забинтованные, исцарапанные, но чистые.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не дал мне умереть.

Я кивнул.

— Я хочу, чтобы ты жила, Полина. Жила и была рядом. Не потому что я держу тебя силой. А потому что ты сама выберешь остаться.

— Ты думаешь, я выберу?

— Не знаю. — Я встал, взял чашку с хмельным чаем — свежезаваренным — протянул ей. — Но я буду ждать. Пей, это от температуры.

Она взяла чашку. Пальцы ее дрожали — но не от страха. От слабости. Я накрыл ее ладони своими — горячими, жесткими, мозолистыми. Она не отдернула руку.

— Хмель, — сказала она, вдыхая аромат. — Снова хмель.

— Он лечит, — ответил я. — И связывает. Пей.

Она пила. Маленькими глотками, как пьют лекарство — терпкое, горькое, но нужное. Я смотрел, как двигается ее горло, как сглатывает, как облизывает губы, оставляя на них капли чая.

И в этот момент я понял: я не сломаю ее.

Я не смогу.

Потому что, ломая ее, я сломаю и то, что появилось во мне. То теплое, живое, что проросло через лед, как хмель прорывает асфальт.

Я не буду ее ломать.

Я буду ждать.

И, может быть, однажды она скажет, что осталась не потому, что я держу, а потому, что сама захотела.

А если нет — что ж. Я умею ждать.

Я умею ждать годами.

Она допила чай, поставила чашку на прикроватную тумбочку.

— Можно мне в ванную? — спросила она.

— Да. — Я помог ей встать. Она шаталась, но держалась на ногах. Я довел ее до двери ванной, открыл. — Полотенца в шкафу. Если что — зови.

Она кивнула и закрыла дверь.

Я ждал снаружи, прислушиваясь к звукам — шум воды, шорох полотенец, ее тихое дыхание. И думал о том, что эта женщина, которую я привел сюда как трофей, стала для меня чем-то большим.

Она стала моей хмельной зависимостью.

Без нее я не мог. Как без воздуха. Как без крови.

И я боялся, что однажды она уйдет — и я умру. Не физически — душевно. И что эта смерть будет хуже любой другой.

Она вышла. Чистая, с влажными волосами, в моей футболке — я дал ей свою, потому что ее одежда была в крови. Футболка была огромной на ней, сползала с плеча, открывая ключицу.

— Тебе нужно поесть, — сказал я.

— Я не голодна.

— Поешь, — повторил я. — Иначе не поправишься.

Она согласно кивнула — не стала спорить. Это было новое. Вчера она бы закатила глаза и сказала что-нибудь дерзкое. Сегодня она была другой. Ослабленной, но не сломленной.

Тише.

Уязвимее.

Я отвел ее на кухню, усадил за стол. Поставил перед ней тарелку с бульоном — куриным, с лапшой, который сварил, пока она спала. Я не умел готовить, но Палыч научил меня варить бульон. Он говорил, что мужчина должен уметь хотя бы это.

Она ела медленно, маленькими ложками, и я смотрел на нее. Просто смотрел. И впервые в жизни не хотел ничего взамен.

— Илья, — сказала она, поднимая глаза.

— Да?

— Что будет дальше?

Я помолчал.

— Ты останешься здесь. Пока не поправишься.

— А потом?

— А потом я отвезу тебя к отцу. И мы продолжим разговор о свадьбе.

— Я не выйду за тебя, — сказала она. Без вызова. Просто констатировала факт.

— Выйдешь, — ответил я. — Не сейчас. Но выйдешь.

— Ты в этом уверен?

— Да. Потому что я никогда не отступаю. И потому что… — я запнулся, подбирая слова. — Потому что я понял сегодня ночью, что готов ждать. Даже если ты будешь ненавидеть меня год, два, пять. Я буду рядом. И однажды ты увидишь во мне не монстра.

— А кого?

— Мужчину, который — впервые в жизни — готов сделать кого-то счастливым.

Она молчала.

Я смотрел на нее, на хмельные отблески в ее волосах, на бинты на щеке, на усталые глаза. И знал: это только начало.

Хмель уже связал нас. Остальное — дело времени.

Глава 5

Сознание возвращалось медленно, как рассвет над болотом — сначала серое, потом мутно-желтое, и только потом — резкое, болезненно яркое.

Я лежала на спине, укрытая мягким одеялом, и смотрела в потолок. Потолок был высоким, белым, с лепниной по краям — не мой. Где я? Дом отца? Нет, там потолки другие.

Повернула голову. Большая кровать, кожаное изголовье, темное дерево прикроватных тумб, тяжелые шторы на окнах, сквозь которые пробивался тусклый утренний свет. Комната пахла мужским одеколоном, деревом и... хмелем. Свежим, терпким, как в саду у отца, но другим — более чистым, что ли.

И потом — запах мужчины.

Не просто одеколон. Запах тела, кожи, волос — запах, который я вдыхала прошлой ночью, когда меня несли на руках.