Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

через прихожую в гостиную, потом в спальню — свою спальню, ту, куда никогда никого не приводил. Последняя женщина была здесь года три назад, и то на одну ночь, и я потом менял простыни сам, потому что не терпел чужих запахов в своей постели.

Теперь я клал на эти простыни Полину.

Она выгнулась, когда я опустил ее на матрас — тело ее сотрясала дрожь. Мелкая, противная дрожь, которая бывает при высокой температуре. Я коснулся ее лба — горячо. Слишком горячо. Где-то под сорок.

— Черт, — выругался я тихо.

Я знал, что такое лихорадка от заражения. В моем деле это частая спутница — пулевые ранения, ножевые, осколки. Организм борется с инфекцией, поднимает температуру, чтобы убить бактерии. Но у нее не было пулевого ранения. У нее были царапины.

Хмель.

Колючки хмеля — они грязные. Особенно дикий хмель, который растет у заборов, в пыли, в грязи. Под ногтями у хмеля — земля, птичий помет, микробы. И она лезла через этот хмель, раздирала кожу, впускала заразу в кровь.

Пятьсот метров она бежала по трассе, по гравию, по пыли. Пятьсот метров, пока ее организм боролся с инфекцией, которая уже начала распространяться.

— Ты дура, — сказал я ей. — Ты просто дура, Полина.

Она не ответила. Ее губы шевелились, но звука не было. Только шепот, похожий на молитву.

Я наклонился, приложил ухо к ее губам.

— …мама, — прошептала она. — Мама, забери меня… я хочу домой…

Мама.

Я выпрямился.

В груди что-то кольнуло. Не боль — так, легкое напоминание о том, что у меня внутри еще есть что-то, кроме льда. Я не звал маму с восьми лет. После того, как она сдала меня в интернат, я вычеркнул это слово из своего лексикона. И вот теперь девушка, которую я украл, лежит в моей постели и зовет маму. И это почему-то вызывает во мне не раздражение, а…

Что?

Я не знал.

Я знал только, что нужно действовать быстро. Температура могла подняться еще выше, и тогда — судороги, потеря сознания, остановка сердца. Я видел это. Я хоронил людей, которые умирали от заражения, потому что вовремя не получили помощи.

Я не хотел хоронить ее.

Я сходил в ванную за аптечкой — большой, армейской, с набором на все случаи жизни. Вернулся, сел на край кровати. Начал осматривать царапины.

Их было много.

На руках — от запястий до локтей, продольные полосы, некоторые глубокие, с рваными краями. На ногах — через джинсы хмель пробиться не мог, но на лодыжках, выше кроссовок, были следы — там, где стебли хлестали по голой коже. На лице — три длинные царапины на левой щеке, одна на лбу, одна на подбородке. И на шее — две полосы, красные, воспаленные, как ожоги.

На ладони — глубокий порез от профнастила. Он уже запекся, но края были грязными — в гравии, в земле, в микробах.

— Что ж ты с собой сделала, девочка, — сказал я тихо.

Я начал обрабатывать раны.

Антисептик, перекись, йод — все по правилам. Но когда я коснулся ее щеки ваткой, смоченной в перекиси, она закричала. Негромко, скорее всхлипнула, но дернулась так, что я чуть не уронил флакон.

— Тише, — сказал я. — Тише, Полина. Нужно.

— Больно, — прошептала она. Глаза ее на секунду прояснились — она посмотрела на меня, узнала, и в них мелькнул страх. — Ты… что ты делаешь?

— Лечу, — ответил я. — Не дергайся.

— Не надо… убери руки…

— Не уберу, — сказал я спокойно. — У тебя заражение. Если не обработать, ты умрешь. Ты этого хочешь?

Она замотала головой. Слабо, едва заметно.

— Тогда лежи смирно.

Я продолжил обрабатывать раны. Она закусила губу, чтобы не кричать, но слезы текли по щекам — горячие, смешиваясь с кровью. Я вытирал их тыльной стороной ладони, и каждый раз, когда моя рука касалась ее лица, она вздрагивала.

Но не отстранялась.

Она была слишком слаба для этого.

Закончив с антисептиками, я наложил повязки — стерильные бинты из аптечки. Зафиксировал пластырем. Руки мои работали быстро, четко, как у квалифицированного медика — я учился этому у Палыча, который в прошлой жизни был военным фельдшером. Но внутри меня что-то дрожало. Впервые за много лет я чувствовал неуверенность.

Достаточно ли этого? Нужны ли антибиотики? А вдруг у нее аллергия?

Я не знал.

Я вообще мало что знал о ней, кроме того, что она Полина, дочь Верещагина, пахнет хмелем и смотрит на меня так, будто я чудовище. И что сейчас, когда она лежит в моей постели, горячая и беспомощная, я не хочу быть чудовищем.

Я хочу быть тем, кто ее спасет.

И это желание было таким же сильным, как желание обладать ею. Может, даже сильнее.

Она заснула.

Не глубоким сном — скорее забытьем, которое бывает на грани между бодрствованием и комой. Дыхание ее было тяжелым, хриплым, температура — высокой. Я измерил — 39,6. Много. Опасно много.

Я сидел на краю кровати и смотрел на нее.

Она была маленькой. Хрупкой. Беззащитной. И это было так непохоже на ту женщину, которая вчера смотрела мне в глаза и говорила: «Ты не можешь меня запугать». Лихорадка стерла с ее лица всю смелость, оставила только уязвимость. Она напоминала мне котенка, которого нашли на морозе — дрожит, пищит, но не царапается, потому что сил уже нет.

Я коснулся ее лба. Горячо.

— Что мне с тобой делать? — спросил я у нее. Она не ответила.

В голове крутились варианты. Вызвать врача — но какого? Своего, проверенного, который видел и не такое? Но тогда он увидит ее. Увидит царапины, увидит, что она в моей постели, и решит, что я ее избил. А я не избивал. Я не поднимал на нее руку. Никогда не подниму.

Или всё же подниму, если она снова попытается бежать? Я не знал. Я знал себя только как человека, который ломает тех, кто его предает. Но она не предавала. Она просто не хотела быть со мной. Это не предательство — это ее право.

Право.

Смешное слово в моем лексиконе. Я никогда не признавал за другими права, которые противоречили моим интересам. Но здесь… здесь было по-другому. И это пугало меня больше, чем любой враг с пистолетом.

— …хмель, — прошептала она во сне.

Я замер.

— Хмель… мама… не надо… колется…

Она бредила. Говорила о хмеле, о матери, о том, что колется. О побеге. О заборе. Я сжал ее руку — она была горячей и влажной от пота.

— Все хорошо, —