Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Она молчала. Верещагин за нашей спиной уже не бормотал — он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нас с ужасом, смешанным с надеждой. Он смотрел на дочь так, будто она была его последним козырем. Или последней жертвой.

— Мне нужно подумать, — сказала Полина наконец.

— Думай, — ответил я. — Но недолго. Я даю тебе три дня.

— А если нет?

— Тогда твой отец умрет. А ты поедешь в Питер и будешь жить с мыслью, что ты могла его спасти, но не захотела. И это будет хуже смерти, Полина. Поверь мне. Я знаю, что такое жить с грузом чужой смерти на плечах.

Она сжала кулаки. Ногти — короткие, без маникюра — впились в ладони. Я заметил, потому что я замечаю все.

— Ты монстр, — повторила она слова отца.

— Я знаю, — повторил я свой ответ.

И добавил:

— Но теперь ты будешь жить с этим монстром. Или он убьет твоего отца. Выбирай.

Я подошел к двери, взялся за ручку. Оглянулся.

Она стояла у стола, смотрела на осколки чашки. Хмель от разлитого чая заливал ковер, пропитывал ворс, поднимался в воздух запахом горечи и страха.

— Полина, — сказал я. — Заваришь мне хмельной чай завтра? Утром? Я приеду к девяти.

Она подняла на меня глаза. В них было столько ненависти, что я почти залюбовался.

— Заварю, — сказала она. — С мятой. Чтобы ты подавился.

Я улыбнулся.

— Я принимаю вызов.

И вышел.

В коридоре я услышал, как Верещагин заплакал. Громко, в голос, как ребенок, у которого отняли игрушку. А потом — ее шаги. Тихие, почти неслышные. Она вышла из кабинета, прошла мимо меня, не глядя. Волосы ее распустились, падали на плечи рыжими змеями.

— Полина, — окликнул я.

Она остановилась, но не обернулась.

— Мне жаль, что так вышло, — сказал я. И сам удивился. Я никогда не извиняюсь. Никогда. Но сейчас слова вырвались сами.

— Жаль? — Она медленно повернулась. В глазах стояли слезы — настоящие, непролитые, те, которые не выходят наружу, когда ты заставляешь себя быть сильной. — Тебе не жаль, Илья. Тебе просто что-то от меня нужно. И ты получишь это. Так или иначе. Но не смей говорить, что тебе жаль. Ты не умеешь жалеть. Ты умеешь только брать.

Она ушла наверх. Я смотрел ей вслед, пока дверь ее комнаты не закрылась с глухим стуком.

Я стоял в коридоре, вдыхал запах хмеля, который теперь пропитал весь дом, и чувствовал, как в груди разрастается что-то новое. Не злость. Не похоть. Не желание владеть.

Что-то, чему я не знал названия.

— Палыч, — сказал я в рацию, когда вышел на улицу. — Приготовь все для свадьбы. Через три дня.

— Какой свадьбы, Илья? — удивился Палыч.

— Моей.

Я сел в машину, завел двигатель. В зеркале заднего вида отражался дом Верещагина — красивый, дорогой, опутанный хмелем. И в окне второго этажа — силуэт девушки с рыжими волосами. Она стояла у стекла и смотрела на меня.

Наш взгляд встретился — через стекло, через двор, через хмель, который вился между нами, как нить палача или веревка спасателя.

— Ты моя, Полина, — сказал я себе. — Ты станешь моей. Даже если тебе придется задохнуться от хмеля, который я положу на алтарь нашей свадьбы. Даже если ты будешь ненавидеть меня до последнего вздоха.

Я выжал газ и уехал.

А она все стояла у окна.

Глава 3

Он уехал в десять вечера.

Я слышала, как заурчал двигатель его черного внедорожника, как хрустнул гравий под колесами, как захлопнулась калитка. Потом тишина. Тишина, которая была громче любого крика.

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела, как тают в темноте красные огни его машины. Он уезжал не спеша — как будто хотел, чтобы я видела. Как будто говорил: «Я ухожу, но я вернусь. И ты будешь ждать. Потому что тебе некуда идти».

Отец остался внизу. Я слышала, как он ходит по гостиной — шаги тяжелые, неровные, то приближаются к лестнице, то отдаляются. Он что-то бормотал. Может, проклинал меня. Может, проклинал себя. Может, молился. Я не знала. И не хотела знать.

В моей голове крутилась одна и та же фраза, которую я услышала сегодня в кабинете: «Ты отдашь мне Полину как жену». Голос Ильи — тихий, спокойный, как у человека, который заказывает кофе в ресторане. Не орущий, не угрожающий. Спокойный. И от этого спокойствия кровь стыла в жилах.

Он не сомневался, что получит меня. Для него это была решенная сделка. Бумаги подписаны, печати поставлены, товар оплачен. А я была товаром. Вещью. Призом в его грязной игре.

Я села на кровать, обхватила колени руками. Тело дрожало — мелко, противно, как в ознобе. Я не могла остановить эту дрожь. Я вдохнула, выдохнула, посчитала до десяти. Бесполезно.

Мать учила меня: «Если страшно, Поля, сделай что-нибудь. Действие убивает страх». Но что я могла сделать? Позвонить в полицию? И рассказать, что отец-преступник хочет выдать меня замуж за другого преступника, чтобы спасти свою шкуру? Меня бы подняли на смех. Или хуже — Илья узнал бы, и тогда отец точно умер бы.

Я не могла допустить его смерти. Как бы я ни злилась на отца, как бы ни презирала его за то, что он бросил нас, за то, что ввязался в это дерьмо, за то, что сейчас торгует мной как вещью — он был моим отцом. Он дал мне жизнь. И я не могла просто так взять и отдать его на растерзание этому человеку с черными глазами.

Значит, оставалось только одно.

Бежать.

Мысль пришла неожиданно — и сразу показалась единственно правильной. Я не могла оставаться здесь. Не могла ждать три дня, пока Илья вернется за ответом. Не могла смотреть в глаза отцу, который продал меня. Не могла вдыхать этот хмельной запах, который теперь ассоциировался только с ним — с Ильей, с его руками в моих волосах, с его голосом, который произносил мое имя как приговор.

Бежать. Прямо сейчас. Ночью.

Я встала. Дрожь усилилась, но я заставила себя двигаться. Открыла шкаф — там висела моя куртка, та самая, в которой я приехала. Теплая, но не слишком — для московского октября в самый раз. Джинсы, свитер, кроссовки. Деньги — я привезла немного наличных, тысяч двадцать, плюс карта, на которой было еще около пятидесяти. Должно хватить на билет до Питера и такси от вокзала.

Я быстро переоделась, стараясь не шуметь. Каждое движение отдавалось в ушах громче, чем должно было.