Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

комнату через открытую форточку (я не закрывала ее на ночь, хотела спать с воздухом), смешался с запахом утренней росы и холодного кофе, который кто-то варил внизу. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Белый, с лепниной по краям. Красивый. Дорогой. Чужой.

Я не знала, что делать.

Пять лет я строила свою жизнь в Питере — маленькую, тихую, безопасную. Работа в кофейне на Невском (хозяин — грузин, добрый, как дедушка, платил мало, но кормил бесплатно), курсы фитотерапии (я была лучшей на потоке, меня хвалили за знание хмеля), редкие прогулки с подругами, которые считали меня странной («Поля, ну почему ты все время говоришь о хмеле? Это же просто сорняк!»), вечера с книгами. Никаких мужчин — я их боялась после отца. Никаких криминальных разборок. Никакого хмеля, кроме того, который я изучала как лекарственное растение.

И вот я здесь. В доме отца, который оказался преступником. На пороге — мужчина, который смотрит на меня так, будто я уже принадлежу ему. И хмель повсюду — в саду, в горшках, в чае, в моей голове, в моих венах.

Я встала, натянула джинсы (потертые, любимые, с дыркой на колене), футболку (белую, хлопковую, с надписью «Фитнес? Нет, спасибо»). Расчесала волосы — рыжие, как хмелевые шишки в августе, когда они наливаются горечью и маслом. Посмотрела в зеркало на комоде. Глаза — серо-зеленые, с крапинками, как мрамор, как хмельная листва — смотрели устало, но твердо. Под глазами — круги. От бессонницы. И от страха.

— Ты справишься, Поля, — сказала я своему отражению. — Ты всегда справлялась. Справлялась с маминой депрессией, с отцовским уходом, с переездом, с одиночеством. Справишься и с этим. Ты — хмель. Ты вьешься там, где другие ломаются.

Внизу зазвонил телефон. Потом замолк. Потом снова. И снова.

Я спустилась.

Отец сидел на кухне за большим дубовым столом, бледный, с кругами под глазами еще больше моих, с трясущимися руками. Перед ним стояла тарелка с недоеденной яичницей (желток растекся, белок подгорел) и остывший кофе в чашке с трещиной.

— Звонил Илья, — сказал он, не глядя на меня. — Приглашает тебя на ужин. Сегодня. В ресторан. Восемь вечера.

— Я не пойду, папа. Я же сказала — уезжаю.

— Я сказал ему, что ты болеешь. Что у тебя температура, что ты плохо себя чувствуешь после дороги. Он сказал, что приедет сам. С врачом. Своим личным врачом. Он сказал: «Я проверю. Если она больна — я ее вылечу. Если нет — она поедет со мной».

Я села напротив отца, на жесткий деревянный стул. Взяла его холодную чашку, подержала в руках.

— Папа, что происходит? Что он хочет? Скажи мне правду. Всю правду.

Отец поднял на меня глаза. В них была такая тоска, такой страх, такой стыд, что у меня сжалось сердце. Он был похож на побитую собаку — большую, когда-то сильную, а теперь жалкую и больную.

— Он хочет тебя, Полина. Не как женщину. Как... трофей. Как гарантию, что я не дернусь больше. Как заложницу. Он сказал вчера, когда ты ушла наверх: «Если ты хочешь сохранить бизнес, Сергей, и остаться живым, отдай мне дочь. Я заберу ее замуж. Она будет моей женой. А ты будешь работать на меня. И останешься жив. И твой бизнес — тоже. Это единственный вариант».

Я молчала.

Отец заплакал. Впервые в жизни я видела, как мой отец плачет. Крупный, сильный мужчина, который когда-то поднимал меня над головой, который не боялся ни врагов, ни конкурентов, ни бандитов, плакал, закрыв лицо ладонями, и плечи его тряслись.

— Прости, — шептал он. — Прости, дочка. Я не хотел. Я не знал, что так выйдет. Я думал, я справлюсь сам. Я думал, он не узнает. Я дурак. Старый дурак.

Я встала, подошла к отцу, обняла его за плечи. Он пах коньяком, страхом и старостью. Хмелем — из сада, который лез во все окна.

— Я разберусь, — сказала я. — Я сама с ним поговорю. Сегодня. На этом ужине.

— Нет, — он вскинулся, схватил меня за руку, сжал. — Нет, он убьет тебя. Он убьет тебя, Полина.

— Не убьет. Ему нужен живой трофей, папа. Мертвый не подходит. Мертвый не гарантия. Мертвый не жена.

Я пошла наверх, чтобы одеться — нормально, прилично, не в старой футболке с дырками. Надела темное платье, которое мать купила мне на выпускной три года назад — тогда оно было немного велико, теперь сидело идеально. Черное, простое, до колена, с длинным рукавом. Босоножки на невысоком каблуке. Чуть-чуть подвела глаза — стрелки, как учила мать: «Ты должна быть красивой, Поля. Не для него. Для себя. Чтобы помнить, кто ты есть, когда он попытается сделать тебя своей тенью».

В зеркале отражалась чужая девушка. Та, которая собиралась на встречу с монстром. И почему-то не боялась.

А может, боялась. Просто устала бояться.

Перед выходом я задержалась в саду.

Хмель обвил калитку, и мне пришлось отдирать его колючие стебли, чтобы открыть. Они царапали руки, оставляя красные полосы, которые потом будут чесаться и болеть. Как будто сам сад предупреждал: не ходи. Вернись. Спрячься в доме, закрой окна, не высовывайся. Но я уже не могла.

Я пошла.

За воротами стояла черная машина — большой внедорожник с тонированными стеклами, на номерных знаках — какие-то цифры, которые я не запомнила. Из нее вышел здоровенный мужчина в черном костюме, с наушником в ухе, открыл заднюю дверь.

— Полина Сергеевна? Илья вас ждет. Прошу.

Я села в машину.

Кожаные сиденья пахли дорого и холодно. Хмель остался за спиной — за воротами, за забором, в саду. Но его запах — горький, терпкий, пьянящий, как первый глоток пива на голодный желудок — преследовал меня всю дорогу. Он был в кондиционере, в обивке сидений, в моих волосах.

Я знала теперь: он будет со мной всегда.

Глава 2

В кабинет Верещагина я вошел без стука.

Это моя территория. С того момента, как он поджег мой склад и убил моих людей, его кабинет, его дом, его жизнь — все это стало моим. Я просто еще не подписал акт приема-передачи. Но подпишу. Сегодня.

Кабинет пах старым деревом, кожей, табаком — и страхом. Страх имеет запах. Я научился различать его оттенки еще в интернате, когда воспитатели боялись меня, а я боялся их. Страх пахнет потом, уксусом и чем-то сладковатым — адреналином, который выбрасывается в кровь. Сейчас кабинет пропах этим коктейлем так, что можно было резать ножом.

Верещагин