Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

и вышел, тяжело ступая по паркету. Я слышала, как он спускается по лестнице (каждая ступенька скрипела под его весом), как открывает дверь в гостиную, как зовет кого-то по имени — «Люба! Где ужин? Я обедать через час!» — и голос его срывается на крик, которого я не помнила. Раньше он не срывался. Раньше он был холодным и тихим, как лед.

Я осталась одна.

Я стояла у окна и смотрела на сад. Солнце уже садилось — большим оранжевым шаром, разрезанным пополам горизонтом, — и тени от хмелевых стеблей ложились на пожухлый газон длинными, извивающимися полосами, как руки, тянущиеся к дому. Это было красиво и жутко одновременно. Как будто сад был живым. Как будто он дышал — мерно, тяжело, хрипло. Как отец.

Я вспомнила детство.

Мне шесть лет. Я просыпаюсь ночью от того, что мне приснился дурной сон (огромный хмель лезет в окно и душит меня, обвивает шею, не дает дышать). Кричу. Прибегает мать — растрепанная, испуганная, в старом халате, который она носила еще до моего рождения. Она садится на край кровати, гладит меня по голове и говорит тихо, чтобы не разбудить отца (он спит чутко, он всегда спал чутко): «Не плачь, Поля. Не бойся. Я заварю тебе чай. Чай — лучшее лекарство от страха».

Чай был всегда одинаковым — ромашка, мята, и горсть высушенных хмелевых шишек, которые мать собирала в палисаднике и сушила на батарее, разложив на газете. Шишки были желто-коричневыми, сморщенными, похожими на маленькие мозги. Они пахли странно — горько, терпко, сладко одновременно. «Хмель помогает спать, — объясняла она, заваривая кипятком. — Он горький, но полезный. Как жизнь, Поля. Жизнь нужно пить с горечью, чтобы сладость не убила тебя, не ослепила, не заставила забыть, кто ты есть».

Я пила и засыпала. И снилось мне что-то теплое, зеленое, обвивающее, как хмель — не страшное, а уютное. Как будто сам хмель охранял мой сон. Как будто он был не врагом, а стражем.

Потом отец ушел, и мать перестала заваривать хмельной чай. Она говорила, что теперь у нее от него изжога и бессонница — как ни странно, хмель, который должен усыплять, вызывал у нее кошмары. Но я знала правду: хмель напоминал ей о нем. О том, как хмель вился на заборе их первого дома, где они были счастливы. Несколько лет. Очень недолго. Три года. Может, четыре. Я была слишком маленькой, чтобы помнить точно.

Я отошла от окна, села на кровать. Пружины скрипнули подо мной жалобно, как старая собака — кровать была старой, не новой, явно не купленной специально для меня. Может, это моя старая кровать? Та, что была у меня в детской, до переезда? Я провела рукой по покрывалу — мягкое, с вышитыми цветами. Знакомое. Точно, мать покупала такое же в «Икее», когда мне было десять. Я узнала вышивку — ромашки и васильки, кривые, но милые.

Отец сохранил мою комнату.

Не переделал ее под кабинет, не отдал под склад для хмеля, не заставил коробками с документами. Оставил так, как было — с балдахином на кровати, с моими старыми книгами на полках, с моими детскими рисунками, которые я заметила на стене за шкафом — я нагнулась и увидела: акварель «Моя семья», папа, мама и я, все с желтыми волосами и красными носами. Шедевр.

Я не знала, радоваться мне или плакать. Это было жестом? Или забывчивостью? Или чувством вины, которое он пытался залить деньгами и этим вот — сохраненной комнатой, как сохраняют комнату умершего ребенка, хотя я была жива и просто далеко.

Я не успела решить.

Внизу послышался шум.

Не крик — что-то другое. Тяжелые шаги нескольких человек. Мужские голоса — низкие, уверенные. Дверной звонок, потом открывается входная дверь (отец не спрашивает «кто там?», он знает, кто пришел), потом отец говорит что-то — быстро, испуганно, голос срывается на фальцет. И другой голос — тихий, спокойный, но такой, от которого у меня побежали мурашки по спине, хотя я не разобрала ни слова. Голос, который не повышают, потому что его и так все слышат. Голос, который не требует — приказывает.

Я встала.

Я не знала, зачем я встала. Может, любопытство — то самое, которое губит кошек и дочерей предателей. Может, инстинкт — зверь в клетке всегда прислушивается к шагам охотника, чтобы знать, когда бежать. Может, то самое чувство, которое матери называют «предчувствием», а я называю «глупостью», потому что умные люди в такой ситуации сидят тихо и не высовываются.

Я вышла в коридор, подошла к лестнице, посмотрела вниз, сквозь резные перила.

Отец стоял в гостиной, бледный как мел, как простыня, как полотно, которое выбелили на солнце. Перед ним стоял мужчина.

Я видела его со спины — широкие плечи, обтянутые черной футболкой (футболка сидела идеально, облегая каждый мускул), темные волосы, чуть длиннее, чем принято у бизнесменов, — почти до ворота, с легкой небрежностью. Мощная шея, сзади — татуировка, которую я не разобрала, но угадала: хмель. Опять хмель. Кисти рук, которые висели вдоль тела неподвижно, как у солдата на посту, готового в любой момент выхватить оружие. Он был высоким — намного выше отца. И от него исходила странная, почти осязаемая энергия — холод, опасность, что-то такое, от чего хотелось спрятаться под кровать, как в детстве, но одновременно — смотреть не отрываясь, потому что отвести взгляд было страшнее.

—...ты обещал, Сергей, — говорил он. Голос — низкий, с хрипотцой, спокойный. Слишком спокойный. Таким голосом говорят люди, которые устали кричать и перешли к действиям. Которые уже все решили и сейчас только ставят точку. — Ты обещал, что товар будет в срок. Где товар? Где мой хмель, Сергей? Я ждал три дня. Три дня простоя. Мои люди не работают, мой склад пуст, мои клиенты звонят и требуют ответа. Где он?

— Илья, — отец забормотал, засуетился, замахал руками, как мельница крыльями. — Илья, я объясню, я все объясню. Склад... склад сгорел. Не по моей вине. Это случайность. Несчастный случай. Клянусь. Понимаешь? Пожалуйста, Илья...

— По твоей, — ответил мужчина. Илья. — Не ври. Я ненавижу врунов, Сергей. Ты знаешь, я ненавижу, когда мне врут. Я прощаю ошибки. Я не прощаю вранье.

Он повернулся.

И я увидела его лицо.

Боже.

Он был... страшным. Не в том смысле, что уродливым — нет, он был красивым, черт возьми, той опасной, хищной красотой, которая не продается в магазинах и не дается природой просто так — ее нужно заработать, отстрадать,