Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

вырвать зубами из жизни. Такие лица не рождаются в роддомах. Такие лица выковываются в драках, в тюрьмах, в ночных переделках, когда ты не знаешь, проснешься ли завтра утром или будешь спать вечным сном в сырой земле.

Широкие скулы, как у статуй древних воинов. Прямая линия носа — сломанного, явно сломанного хотя бы раз, может, два, может, три. Тяжелая челюсть, квадратная, волевая. Темные глаза — почти черные, без единого проблеска света, как у акулы, как у человека, который видел смерть и не испугался, а, наоборот, подружился с ней. И шрам на левой скуле — тонкий, беловатый, как след от лезвия бритвы. Шрам, который портил идеальные линии лица — и делал его нечеловечески притягательным.

Он смотрел на отца. Потом медленно, очень медленно перевел взгляд вверх.

Увидел меня.

И замер.

На секунду — может, на две, может, на целую вечность — в гостиной повисла тишина. Даже отец перестал заикаться и открыл рот. Даже мухи, которые жужжали под потолком, затихли. Даже хмель за окном перестал шелестеть.

Он смотрел на меня так, будто я была не человеком. Будто я была находкой — редкой, ценной, опасной, которую археолог нашел в слое вечной мерзлоты. Будто он уже решил, что я буду его — и неважно, как меня зовут, сколько мне лет, и по своей ли воле я здесь нахожусь. Неважно. Совсем неважно.

Его взгляд пробежал по моему лицу (я не покраснела, я не опустила глаза, я не отвернулась — я смотрела в ответ, как учила меня мать: «Не бойся смотреть в глаза врагу, Поля. Страх в глазах — это приглашение. Это как кровь в воде для акул»), спустился ниже — на шею, где билась жилка (я чувствовала, как она бьется, как бешеный метроном), на ключицы, которые были открыты из-за выреза футболки, на грудь (я втянула живот, сама не зная зачем), на руки, которыми я вцепилась в перила с такой силой, что костяшки побелели.

Он меня раздевал.

Не в постельном смысле — нет, это было другое, более страшное. Он раздевал меня как оружие: снимал с предохранителя, проверял боезапас, целился в сердце. И в этом взгляде не было похоти в привычном понимании. Была собственничество. Было: «ты — мое, и мне плевать, что ты об этом думаешь, потому что твое мнение ничего не значит». Было холодное, расчетливое «я беру».

Я должна была испугаться.

Я должна была убежать, крикнуть отцу, позвонить в полицию, разбить окно и выпрыгнуть — второй этаж, я бы сломала ногу, но осталась бы жива.

Но я не убежала.

Я стояла на лестнице, вцепившись в перила, смотрела в эти черные глаза и чувствовала, как хмельной запах из сада проникает в дом через открытую форточку, смешивается с запахом мужского пота (его пот пах горько, как лупулин), с чем-то металлическим — оружием? кровью? страхом? — и от этого запаха у меня кружилась голова.

«Как хмель, — подумала я. — Сначала пьянит, потом душит. Сначала заставляет забыть, кто ты есть, а потом напоминает слишком поздно».

— Это моя дочь, — быстро, сбивчиво сказал отец, перехватив взгляд Ильи. Он сделал шаг, почти заслоняя меня собой — но какой от него прок, старого, больного, с тростью? — Полина. Она приехала из Питера. На три дня. Она не имеет отношения к делу, Илья. Клянусь. Она ничего не знает. Пожалуйста...

— Полина, — повторил Илья.

Он произнес мое имя так, как будто пробовал его на вкус. Как будто он решал — выплюнуть или проглотить, закусить или запить. И проглотил. С удовольствием. Смакуя.

— Спускайся, Полина, — сказал он. Не попросил. Именно сказал — голосом, который не терпит возражений. Голосом хозяина. — Я хочу видеть тебя ближе. Спускайся. Не бойся.

Я послушалась.

Я спустилась по лестнице, ступенька за ступенькой, чувствуя, как отец смотрит на меня с ужасом (он качает головой: «нет, нет, не ходи»), а Илья — с голодом (он улыбается краешком губ, одобряя каждое мое движение). Пол в гостиной был холодным — паркет, дуб, — я сняла обувь в прихожей, когда вошла, и теперь стояла босиком и чувствовала, как холод поднимается от пяток к коленям, от коленей к животу.

Она подошел ко мне.

Медленно. Как будто давал мне время убежать. Как будто играл со мной, как кот с мышью, наслаждаясь каждым мгновением.

Я не убежала.

Остановился в шаге. Я чувствовала его запах — дым (горелый хмель, паленая древесина), мужской одеколон (дорогой, терпкий, с нотками кожи и перца) и... хмель. Горелый хмель. Как будто он только что вернулся с пожара. Как будто он сам был пожаром — и сейчас я стояла слишком близко к огню.

— Красивая, — сказал он. Не мне — обо мне. Как о вещи. Как о картине. Как о трофее. — Рыжая. Волосы как хмель, как спелые шишки в августе. Сергей, ты не говорил, что у тебя такая дочь. Столько лет молчал. Зачем?

— Илья, пожалуйста... — голос отца дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Я никогда не слышала, чтобы его голос так дрожал. Даже когда он уходил от нас, он был твердым как камень. — Оставь ее. Она не при делах. Я прошу тебя.

— Пока нет, — ответил Илья, не сводя с меня глаз. — А потом — посмотрим. Всякое бывает.

Он протянул руку.

Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с мозолями на костяшках (бокс? нож? гантели?), с татуировкой на запястье: ветка хмеля, мелкая, детальная, обвивающая руку, уходящая под рукав футболки, как живая. Хмель, вытатуированный на коже, как клеймо, как напоминание, как предупреждение.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Голос не дрожал. Я была собой удивлена. Внутри все тряслось, как в лихорадке при сороковой температуре, но снаружи — спокойствие, ледяное, материнское. Мать учила меня: «Ты — дочь своего отца. А он — волк. Волки не показывают страх, даже когда их рвут на части. Они скалят зубы до последнего вздоха».

— Хочу коснуться твоих волос, — сказал Илья. — Они пахнут. Как хмель. Свежий. Не горелый. Ты что, моешь голову отваром из шишек?

— Мылом, — ответила я. — Обычным детским мылом.

— Врешь.

— Проверь.

Он коснулся.

Пальцы — грубые, горячие, с мозолями, которые царапали нежнее, чем шелк — скользнули по моим прядям, спустились к затылку, замерли. Он не дернул, не сжал, не сделал больно. Просто держал, как держат хрупкую вещь, которую боишься раздавить, но не отпустишь, даже если придется сломать.

— Хорошо, — сказал он тихо. Только мне. — Очень хорошо. Ты пахнешь домом. Не моим. Но каким-то