Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Отец за спиной что-то говорил — оправдывался, объяснял, просил, обещал. Я не слышала. Я слышала только, как стучит мое сердце — глухо, тяжело, как молот по наковальне в кузнице. И как стучит его — я чувствовала ритм через его пальцы на моей шее, на затылке. Спокойный. Ровный. Как у спящего зверя. Как у хищника, который уверен, что добыча никуда не денется.

— Илья, — выдохнула я. — Отпусти. Сейчас же.

— Не хочу.

— Это не твое дело. Не твоя голова. Не твои волосы.

— Ты — не мое дело, Полина. Ты — моя будущая проблема. — Он убрал руку, но не отошел. Стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела через футболку. Жаркое, сухое, как от печки. — Я решу вопросы с твоим отцом. Сегодня. А потом мы поговорим. Ты и я.

— О чем?

— О том, что ты будешь делать, когда он проиграет. И когда ты останешься без защиты, без денег, без крыши над головой. — Он усмехнулся. Усмешка была кривой — из-за шрама, который натянулся, сделав лицо еще более страшным. Но от этого не менее притягательным. — Или — с защитой. Если выберешь правильную сторону. Мою сторону.

Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Полина, — сказал он. — Не пей хмельной чай на ночь. От него снятся кошмары. Проверено на себе.

Дверь закрылась.

Отец рухнул в кресло, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он не плакал — кажется, он уже разучился плакать. Но трясся, как в лихорадке.

Я стояла посреди гостиной и чувствовала, как хмель из сада лезет в открытое окно, обвивает мои лодыжки, поднимается выше, к коленям, к бедрам. Я не двигалась. Не могла.

А потом я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, как осиновые листья на ветру.

И я поняла, что никогда в жизни так не боялась.

Но никогда в жизни так не хотела, чтобы этот страх повторился.

Отец не говорил со мной весь вечер.

Он пил коньяк — большой, дорогой коньяк из хрустального графина с золотым ободком — и смотрел в одну точку. Точка была где-то на стене, между двумя фотографиями: на одной он с кабаном, на другой — он с группой мужчин, все с бокалами. Я сидела напротив, на диване, обхватив колени руками, и ждала. Ждала объяснений. Ждала правды.

— Кто это? — спросила я наконец.

— Илья Архипов, — глухо сказал отец. — Мой партнер. Был партнером. Теперь... теперь не знаю. Теперь, наверное, никто.

— Он сказал про склад. Про товар. Что ты ему должен. Что ты сжег.

Отец поднял на меня глаза. Красные, с лопнувшими капиллярами, с желтыми белками. Пьяные. Но не настолько, чтобы не понимать.

— Ты хочешь знать правду, Полина? — он усмехнулся. Усмешка горькая, как тот самый чай, который заваривала мать. — Правда в том, что я... я кинул его. Я сжег его товар. Полторы тонны хмеля. Дорогой сорт. Специальный. Я хотел стать главным на этом рынке. Забрать клиентов. А он... он узнал. Быстрее, чем я ожидал.

— Ты сжег склад? — я не верила своим ушам. Мой отец — тот, кто учил меня, что честность — это единственное, что остается у человека, когда у него отнимают все, даже достоинство — сжег чужое имущество? Сжег. Сознательно. Спланировал. — Папа, зачем? Зачем тебе это?

— Зачем? — он рассмеялся, но смех перешел в кашель — надрывный, страшный, как будто что-то вырывалось из легких вместе с воздухом. — Зачем, спрашиваешь? А затем, что он меня душит, Полина! Он влез в мой бизнес, он забрал моих клиентов, он... он не человек. Он зверь. С ним нельзя договориться. Его нельзя купить. Его можно только убить — или стать им. Я выбрал третье. Обмануть.

— И что теперь?

Отец допил коньяк, поставил рюмку на стол. Посмотрел на пустую рюмку, на капли на дне.

— Теперь он потребует. Деньги. Бизнес. Мою долю. Может, жизнь. — Он помолчал. — Но после того, как он увидел тебя... я не знаю, Полина. Я боюсь. Я очень боюсь.

— Меня?

— Тебя. Он посмотрел на тебя так, как смотрит на вещь, которую хочет присвоить. Не купить. Не украсть. Присвоить. Я знаю этот взгляд, Полина. Я сам так смотрел на твою мать. В начале. Пока не надоело. — Он закрыл лицо руками. — Прости меня. За все. За прошлое. За этот вечер. За то, что впутал тебя во все это.

Он замолчал. Я тоже молчала. За окном шумел сад — хмель шелестел листьями, царапал стены, как чьи-то пальцы. Казалось, он хотел войти в дом, обвить нас обоих, задушить, как душит в саду розы и туи.

— Я уеду завтра утром, — сказала я. — Первым же поездом. В Питер. К маме.

— Не уедешь, — ответил отец. Голос его был тихим, но твердым. — Я знаю таких, как он, Полина. Если он решил, что ты ему нужна, он не отпустит. Даже если ты сядешь на поезд, он достанет тебя. В Питере. В любой точке страны. За границей. Он найдет. Он всегда находит.

— Это похищение? Он не имеет права. Есть полиция. Адвокаты. Законы.

— Право? — отец горько усмехнулся. — У него есть право сильного. А сила, Полина, всегда права. Всегда. Ты не знала? Доброта — это роскошь для тех, у кого есть броня. У нас с тобой брони нет. Ни у меня, ни у тебя.

Я встала.

— Я не боюсь его, папа. Я не буду прятаться.

— А зря. Страх — это не трусость, Полина. Страх — это инстинкт. Он говорит тебе: беги. Умные люди слушают инстинкты.

— А умные люди иногда остаются, — сказала я. — Потому что бежать некуда.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь на замок. Села на кровать, поджала ноги, обхватила колени. Хмель из горшков на подоконнике тянулся ко мне, как живой, как будто хотел утешить. Я отвернулась.

В голове стоял его взгляд. Черные глаза. Шрам на скуле. И слова: «Не пей хмельной чай на ночь. От него снятся кошмары. Проверено».

Я заварила чай. С ромашкой, с мятой, с медом. И добавила хмель — горсть высушенных шишек, которые нашла в шкафу в банке с надписью «хмель, сбор 2022».

Выпила.

Кошмары мне снились. В них я стояла на лестнице, а внизу, в гостиной, стоял Илья и смотрел на меня. И я спускалась. Все ниже. И ниже. И когда я оказывалась в шаге от него, он протягивал руку и говорил: «Пришло время».

И я не просыпалась до утра.

Утром я проснулась от запаха.

Хмель.

Он проник в