Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

последняя опора. Он опустился на колени — прямо на пол, прямо на ковер ручной работы, который привез из Ирана и которым хвастался на каждой встрече. Стоял на коленях, как перед иконой, и смотрел на меня снизу вверх.

— Не надо, Илья. — Голос его сломался. Слезы текли по щекам, по морщинам, падали на ковер. — Я умру. Я лучше умру. Только не трогай ее.

— Ты умрешь в любом случае, если не согласишься, — сказал я. — Но тогда она останется одна. Без отца. Без защиты. Думаешь, кто-то ей поможет? Мать? Мать, которая сдала тебя, когда ты уходил? Или подруги из Питера, которые разбегутся, когда узнают, чья она дочь?

Я встал, подошел к нему, наклонился. Так близко, что чувствовал его дыхание — кислое, с запахом перегара и страха.

— Я даю тебе выбор, Сережа. Дочь — и ты живешь. Или отказываешься — и вы оба умираете. Я не шучу. Я никогда не шучу про такие вещи.

Он заплакал. Взрыд, как баба. Я смотрел и чувствовал... что? Ничего. Абсолютно ничего. Жалость умерла во мне лет в десять, когда я понял, что жалеть — значит проигрывать. А я не проигрывал никогда.

— Ты монстр, — прошептал Верещагин.

— Я знаю, — ответил я. — Но монстр, который оставляет тебе жизнь. Цени.

Я выпрямился, отошел к окну. Сад за стеклом — заросший, дикий, хмель обвивает каждое дерево, каждую опору. Шишки желто-зеленые, тяжелые, пахнут горечью и сладостью одновременно. Как она. Как Полина.

Верещагин все еще стоял на коленях. Я ждал. Я умею ждать. Сколько потребуется — час, два, до утра. Он должен сам принять решение. Не потому что я хочу, чтобы он мучился (хотя и это приятно). А потому что если решение будет его, он не попытается бежать. Он смирится. А мне не нужна война с ним после того, как я получу желаемое. Мне нужен покорный тесть, который будет тихо сидеть и радоваться, что жив.

— Я не могу, — прошептал он наконец. — Она не согласится. Она ненавидит меня. Она уедет завтра, и ты ее не найдешь.

— Найду, — сказал я. — Я найду ее везде, Сережа. И ты это знаешь. У меня длинные руки. Очень длинные.

— Она не захочет выходить за тебя.

— Захочет. — Я повернулся от окна. — У нее не будет выбора. Как и у тебя. Выбор — это привилегия сильных. А мы с тобой, Сережа, сейчас сидим на одной колючей проволоке. Только у меня на спине броня, а у тебя — голая задница.

Я хотел сказать еще что-то, но услышал шаги за дверью.

Тихие шаги. Почти бесшумные, но я улавливаю их. За годы я научился слышать то, что не слышат другие. Скрип половицы за стеной, дыхание за дверью, биение чужого сердца, если я достаточно близко.

Дверь в кабинет была слегка приоткрыта — я не закрыл ее, когда вошел. Мне нравится, когда есть возможность для случайностей. Случайности часто бывают интереснее планов.

Она вошла с подносом.

Полина.

В моей голове что-то щелкнуло — как взводится курок. Или как ломается лед на реке, когда приходит весна. Не знаю, какое сравнение точнее. Знаю только, что в ту секунду, когда я увидел ее, весь кабинет, вся моя злость, весь Верещагин на коленях — все исчезло.

Осталась только она.

Она была в простом платье — темно-синем, с длинными рукавами, которое скрывало фигуру, но при этом подчеркивало ее. Не вульгарно, нет. Скорее — загадочно. Как будто она хотела спрятаться, но не умела. Волосы — рыжие, как хмель в августе — были собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она несла поднос с чайником и двумя чашками, и руки ее чуть заметно дрожали.

Она видела отца на коленях.

Она видела меня, стоящего у окна.

Она видела все.

Но она не остановилась. Она не развернулась. Она вошла, поставила поднос на край стола, и только тогда перевела взгляд с отца на меня.

Глаза.

Серо-зеленые, с крапинками. Как хмелевое поле перед дождем. В них читалась решимость — и страх. Не тот панический страх, который я привык видеть в глазах людей, когда они понимают, что их жизнь висит на волоске. Другой. Глубокий. Страх того, кто знает, что обратной дороги нет, и все равно идет вперед.

— Я принесла чай, — сказала она.

Голос ее дрожал, но она старалась говорить ровно. Я слышал это усилие — напряжение связок, чуть более высокую ноту, чем обычно. Красиво. Очень красиво.

— Мама заварила, — продолжила она, не глядя на отца, который все еще стоял на коленях и прятал лицо в ладонях. — Хмельной. С мятой и ромашкой. Для успокоения нервов.

Она взяла чашку, налила чай. Руки тряслись сильнее. Я видел, как чашка ходит ходуном в ее пальцах, как чай расплескивается, капает на поднос, на скатерть, на ковер.

Хмельной аромат ударил в нос — терпкий, горький, с нотками мяты и меда. Я вдохнул, и у меня закружилась голова. Не от чая. От нее. От того, что она стояла в трех метрах от меня, и между нами не было ничего, кроме воздуха, который я хотел выпить вместе с ее запахом.

— Полина, уйди, — сказал Верещагин. Его голос был глухим, мокрым от слез. — Пожалуйста, дочка, уйди.

— Нет, — сказала она. — Я останусь.

Она повернулась ко мне.

Вот здесь.

Вот этот момент.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде не было вызова. Была... обреченность? Нет. Что-то другое. Как будто она приняла решение за секунду до того, как вошла, и теперь просто исполняет его.

— Вы хотите чаю, Илья? — спросила она.

Я сделал шаг к ней.

Один шаг. Потом второй. Я приблизился так, что между нами осталось не больше вытянутой руки. Она не отступила. Только чашка в ее руке задрожала сильнее.

— Ты знаешь, что я здесь делаю? — спросил я.

— Догадываюсь.

— И не боишься?

— Боюсь. — Она посмотрела на чашку, которую почти выронила. — Но если я сейчас уйду, ты решишь, что можешь меня запугать. А я хочу, чтобы ты знал: ты не можешь меня запугать. Ты можешь меня убить. Это другое.

Я засмеялся. Тихо, беззлобно.

— Умная девочка.

— Не девочка, — ответила она. — Женщина.

— Это мы еще проверим, — сказал я, и она покраснела. Покраснела так, что даже уши стали розовыми. Хорошо. Значит, не ледяная статуя. Значит, живая.

Чайник на подносе закипел — остатки воды булькнули, выплеснулись. Полина вздрогнула, и чашка выскользнула у нее из рук.

Я мог бы поймать. Я стоял достаточно