Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

В рюкзак я положила только самое необходимое: паспорт, телефон, зарядку, пару бутербродов, которые остались с ужина, и маленький мешочек с хмелем — тот самый, который я привезла из Питера для своей фитотерапии. Мать засушила эти шишки в августе, собрала в нашем палисаднике, сказала: «Возьми, Поля. Хмель успокаивает». Теперь он должен был успокоить меня в дороге.

Я подошла к двери, приоткрыла ее. В коридоре было темно и тихо. Отец, кажется, ушел к себе. Я слышала, как скрипнула дверь его спальни, потом — тишина. Может, он уснул. Может, притворялся. Может, ему было все равно.

Я выскользнула в коридор, бесшумно прошла к лестнице. Ступеньки скрипели, но я знала, куда наступать — я запомнила эти скрипы еще днем, когда поднималась в свою комнату. Наступала на левый край каждой ступеньки — там дерево было плотнее.

Первый этаж. Прихожая. В углу — мои сапоги, но я не стала их надевать — кроссовки тише. Дверь на улицу была закрыта на засов. Я отодвинула его медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы не скрипнул. Металл застонал, но тихо — как будто жаловался, но не кричал.

Холодный воздух ударил в лицо. Октябрь в Москве был сырым и злым — ветер срывал последние листья с деревьев, швырял их в лицо, заставлял жмуриться. Я вышла на крыльцо, прикрыла дверь за собой — не закрывая, чтобы можно было вернуться, если что-то пойдет не так. Хотя возвращаться я не собиралась.

Сад.

Он встретил меня хмелем.

В темноте стебли казались змеями — они извивались, шевелились на ветру, тянулись ко мне, как живые. Запах горечи ударил в нос такой силы, что у меня закружилась голова. Хмель пах страхом. Или это я пахла страхом, а хмель просто забирал его себе?

Я сделала шаг, второй, третий. Трава под ногами была мокрой от росы. Кроссовки промокли за секунду, но я не обращала внимания. Главное — добраться до забора. За забором — свобода. Дорога. Такси. Вокзал. Поезд. Питер. Мама.

Мама.

Я не сказала ей, что еду. Не сказала, что произошло. Не хотела пугать. Но теперь, когда я бежала, я понимала, что должна была позвонить. Должна была предупредить. Вдруг Илья приедет за мной в Питер? Вдруг он найдет мать и будет угрожать ей?

Нет. Не сейчас. Сначала выбраться. Потом думать.

Я пошла быстрее. Тропинка к забору заросла крапивой и хмелем — стебли хлестали по ногам, по рукам, по лицу. Я закрывалась руками, но колючки все равно царапали кожу. Острые, как иглы. Я чувствовала, как они сдирают верхний слой, оставляя за собой огненные полосы.

— Ай, — прошептала я, когда один особенно толстый стебель хлестнул меня по щеке. Боль была мгновенной — и сразу же начала гореть. Я коснулась щеки рукой — пальцы стали влажными. Кровь.

Но я не остановилась.

Забор был высоким — метра два с половиной. Кованый, с острыми пиками наверху, как в старых замках. Между прутьями были промежутки, но пролезть через них я бы не смогла — слишком узкие. Только перелезать.

А на заборе висел хмель.

Целые гирлянды колючих стеблей оплетали металл, свисали вниз, как змеи, готовые ужалить. Шишки — крупные, тяжелые — болтались на ветру, ударялись о прутья, издавая сухой, шелестящий звук.

Я подошла к забору, схватилась за верхнюю перекладину. Металл был холодным и скользким от росы. Я подтянулась, поставила ногу на нижний прут. Хмель тут же обвил мою лодыжку — его колючки впились в кожу через тонкую ткань кроссовок. Я вскрикнула, дернула ногой, освободилась. Стебель порвался, оставив на ноге кровавые царапины.

— Да чтоб тебя, — прошипела я.

Второй рывок — я подтянулась выше, перекинула ногу через верх. Кованый пик ударил меня в бедро, и я чуть не сорвалась. Удержалась. Хмель лез отовсюду — он обвивал мои руки, плечи, шею. Царапал лицо, рвал куртку, цеплялся за волосы. Я чувствовала, как несколько прядей вырваны с корнем — больно, но не смертельно.

— Пусти, — шептала я, отдирая стебли от лица. — Пусти, гад. Пусти.

Хмель не пускал.

Он был везде. Он был живым. Он знал, что я хочу уйти, и он держал меня — как будто по приказу Ильи. Как будто он был его руками, его глазами, его волей.

Я рванулась. Перекинула вторую ногу, повисла на заборе с другой стороны. Высота — я висела в двух метрах над землей. Прыжок. Я отпустила перекладину и упала вниз, перекатилась на спину, вскочила.

Хмель остался на заборе. Но следы его — царапины на руках, на лице, на ногах — остались со мной.

Я была по ту сторону.

Свободна.

Или мне только казалось.

Я побежала.

Вдоль забора, к дороге, которая вела к выезду из поселка. Фонари горели через один — тусклый, желтый свет, который почти не рассеивал тьму. Под ногами хрустел гравий. Кроссовки скользили, я несколько раз чуть не упала, но удерживала равновесие.

Сердце колотилось где-то в горле. Легкие горели — я не бегала уже несколько месяцев, последний раз — когда опаздывала на автобус в Питере. Но адреналин делал свое дело: я бежала быстро, почти не чувствуя усталости.

Только боль от царапин напоминала о себе — каждая царапина горела, как огнем. Я провела рукой по лицу — на пальцах осталась кровь. Смешанная с потом и слезами. Я плакала? Не заметила.

Поселок спал. Окна домов были темными, только дежурные огни у ворот мерцали красными точками. Где-то лаяла собака — далеко, не здесь. Никто не вышел посмотреть, что происходит. Никто не услышал моих шагов.

Я бежала. Мимо домов, мимо детской площадки, мимо фонтана, который уже отключили на зиму. Впереди показались ворота. Главный выезд. Будка охраны.

Я сбавила скорость. Охрана. ЧОП «Хмель». Там сидят люди отца. Или Ильи? Я не знала. Но если они увидят меня, растрепанную, в крови, посреди ночи — они поймут, что я бегу. И остановят.

Нужно было обойти ворота. Там, слева, был забор из профнастила — невысокий, метра полтора. Я перелезу. А за забором — дорога. Такси можно вызвать по телефону.

Я свернула влево, побежала вдоль забора. Профнастил был холодным и гладким — не за что зацепиться. Но в одном месте, я заметила, листы были погнуты — кто-то уже пытался перелезть здесь раньше. Может, подростки. Я подошла, ухватилась за край погнутого листа, подтянулась.

Край был острым, как бритва. Он порезал мне ладонь — я почувствовала резкую боль, но