Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

— Я не попрошу, — прошептала я в его куртку.

— Посмотрим.

Он поднял меня на руки — легко, как пушинку. Я даже не пикнула. У меня не было сил сопротивляться. И может быть, желания тоже не было.

От него пахло хмелем. Горелым, терпким, как тот чай, который я разлила сегодня на ковер. Я закрыла глаза и провалилась в темноту.

Я очнулась в машине.

«Мерседес» — черный, кожаный, пахнущий дорогим освежителем и мужским потом. Я лежала на заднем сиденье, голова у меня была на чьих-то коленях. Чьих-то теплых, твердых.

Ильи.

Он сидел рядом, одной рукой держал меня за плечи, чтобы я не скатилась на пол. Другой — что-то делал с моей ладонью. Я приоткрыла глаза — он обрабатывал порез. Ваткой, смоченной в чем-то пахучем.

— Не дергайся, — сказал он, не глядя на меня. — Йод. Будет щипать.

— Убери руки, — прошептала я.

— Не уберу.

Он продолжил обрабатывать порез. Аккуратно, почти нежно. Не так, как я ожидала от человека, который только что поймал меня при попытке побега.

— Ты бы не убежала, — сказал он. — Даже если бы не было глушилки. Даже если бы ты добежала до такси. Ты бы не уехала из Москвы.

— Почему ты так уверен?

— Потому что твой отец остался бы здесь. И рано или поздно ты вернулась бы. Ты не хочешь быть дочерью, которая бросила отца в беде.

— Он бросил меня первым, — сказала я. — Он ушел от нас. Не звонил. Не писал. Пять лет.

— И ты все равно его не бросишь, — возразил Илья. — Потому что ты не такая. Ты — как хмель. Цепляешься за то, что считаешь своим. Даже если это тебя душит.

Я промолчала. Потому что он был прав.

— Зачем я тебе? — спросила я после долгой паузы. — Зачем тебе именно я? Девушка, которая не хочет быть с тобой. Которая боится тебя. Которая ненавидит тебя. Зачем?

Он помолчал. Я чувствовала, как его пальцы замерли на моей руке.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, Полина. Я задаю себе этот вопрос с той секунды, как увидел твое фото на телефоне Палыча. И до сих пор не нашел ответа. Знаю только, что когда я смотрю на тебя, внутри меня что-то меняется. Что-то ломается. Что-то, что я считал железным.

— Это не любовь, — сказала я. — Это одержимость. Это желание владеть.

— Возможно. — Он отпустил мою руку, убрал ватку в аптечку. — Но я никогда не любил. Не умею. Может, это и есть моя версия любви — хотеть обладать до безумия.

— Это страшно.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня. Я лежала на его коленях, моя голова касалась его бедер, и если бы я повернулась, то увидела бы его лицо в нескольких сантиметрах. Но я не поворачивалась. Смотрела в потолок машины и чувствовала, как слезы снова текут по щекам.

— Я не хочу быть твоей версией любви, — сказала я. — Хочу быть обычной. Хочу, чтобы меня любили, а не держали силой.

— Сила кончится, — сказал он. — Останется только ты и я. И, может быть, тогда ты поймешь, что я не так страшен, как кажусь.

— Ты страшнее, чем кажешься.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Это лучший комплимент, который я слышал за долгое время.

Я закрыла глаза.

Машина ехала. Я не знала, куда — обратно в дом отца, или в другое место. Я не спрашивала. Мне было все равно.

Хмель царапал меня, хмель душил меня, хмель был везде.

И я начинала понимать, что от хмеля не убежать.

Мы приехали в дом отца.

Илья вышел первым, открыл мою дверь. Протянул руку. Я не взяла — вылезла сама, пошатываясь. Ноги болели, руки болели, лицо болело. Каждая царапина горела огнем.

— Зайди, — сказал он. — Ложись спать. Завтра утром я приеду.

— Ты не ночуешь здесь? — спросила я, и сразу поняла, как глупо это прозвучало. Как будто я хотела, чтобы он остался.

— Хочешь, чтобы остался? — спросил он.

— Нет.

— Жаль. — Он усмехнулся. — Я бы остался. Посидел бы с тобой. Заварил бы чай.

— Я не хочу твой чай.

— Заваришь сама. — Он кивнул на дверь. — Иди. Спи. Завтра будет новый день.

— И что в нем изменится?

— Ничего, — честно ответил он. — Ты по-прежнему будешь моей пленницей. Но, может быть, чуть меньше будешь меня бояться.

— Я не перестану тебя бояться, — сказала я.

— И правильно. — Он шагнул ко мне, коснулся пальцами моей щеки, провел по царапине. — Страх — это тоже чувство. Главное, чтобы он не убил все остальное.

Он ушел.

Я стояла на крыльце, смотрела, как черный внедорожник исчезает в ночи, и чувствовала, как ветер снова приносит запах хмеля из сада. Колючий, горький, пьянящий.

Я зашла в дом. Отец спал — я слышала его храп из спальни. Не вышел. Не спросил, где я была. Может, не заметил, что меня не было. Может, ему было все равно.

Я поднялась в свою комнату, разделась. Перед зеркалом я увидела себя — исцарапанную, в крови, с распухшими от слез глазами. На шее, на руках, на лице — красные полосы от хмеля. Как будто меня избили. Как будто я была жертвой насилия.

— Что ты делаешь, Поля? — спросила я свое отражение.

Отражение не ответило.

Я легла в кровать, укрылась одеялом, свернулась калачиком. В руке я сжимала мешочек с хмелем — тот самый, что привезла из Питера. Поднесла к носу.

Запах. Горький, успокаивающий, родной.

Я хотела заснуть. Но перед глазами все стоял он — Илья, его черные глаза, его руки на моих плечах, его голос: «Беги еще. Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории».

И я понимала, что засну только тогда, когда перестану его бояться.

А это могло не случиться никогда.

Глава 4

Она упала в моих руках на пороге квартиры.

Я поймал ее, когда она уже не стояла на ногах — секундой раньше, и она бы ударилась головой о косяк. Тело ее было горячим, как печка, которую забыли выключить. Горячим и легким, как пух. Я подхватил ее под колени и за плечи, внес внутрь, и дверь захлопнулась за нами автоматически — электронный замок щелкнул, отрезая нас от всего мира.

— Полина, — сказал я. — Ты слышишь меня?

Она что-то пробормотала. Неразборчиво. Глаза ее были открыты, но взгляд — пустым, блуждающим. Она смотрела сквозь меня, сквозь стены, сквозь время. Бред.

Я пронес ее