Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Я резко села.

Одеяло сползло, и я увидела, что на мне — мужская рубашка. Белая, хлопковая, с длинными рукавами, огромная на мне — сползает с плеча, болтается на бедрах. Моей одежды нигде не было видно. Ни джинсов, ни футболки, ни...

— Что за черт, — прошептала я.

Поднесла руку к лицу. Бинты. Мои руки были забинтованы — на предплечьях, на ладонях, на пальцах. Я потрогала щеку — тоже бинт. И на шее. И на лодыжках.

Воспоминания хлынули потоком.

Побег. Забор. Хмель, царапающий кожу. Кровь. Собаки? Нет, не собаки — люди Ильи. Палыч. Темный внедорожник. Его руки, подхватившие меня, когда я упала. Его голос: «Беги еще. Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории».

А потом — темнота. Жар. Бред. Его голос сквозь туман: «Терпи, терпи, это поможет». И прикосновения — осторожные, почти нежные, которые я принимала за бредовое наваждение.

Значит, не наваждение.

Он лечил меня.

Всю ночь.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и пыталась собрать мысли в кучу. Тело болело — каждая царапина напоминала о себе тупой пульсирующей болью, мышцы ныли от бега и падений, голова кружилась от слабости.

Но я была жива.

И я была в его квартире.

В его рубашке.

В его постели.

Где он?

Я осмотрелась. Комната была большой — не меньше сорока метров. Темная мебель, дорогие ткани, на стенах — несколько картин, абстракция, которую я не поняла. У окна — кресло, в котором, видимо, он сидел ночью, судя по сбитому пледы. На прикроватной тумбочке — чашка с остатками чая, пузырек с лекарством, бинты, вата.

И — рамка с фотографией. Старая, выцветшая. Я взяла ее. Пожилая женщина с добрыми глазами, в платке, держит на руках маленького мальчика. Мальчик — светловолосый, с серьезным лицом, смотрит в камеру настороженно, как зверек. Илья? И его бабка? Та самая, которая научила его лечить хмелем?

Я поставила рамку на место. Не мое дело.

В комнату вела одна дверь — в коридор, насколько я могла судить. Я осторожно встала, ноги дрожали, но держали. Пол был теплым — подогрев? Дорого. Очень дорого.

Я подошла к двери, приоткрыла ее. Коридор. Большой, с высокими потолками, с картинами на стенах. Пахло кофе и выпечкой. Откуда-то доносился шум — кухня? Гостиная? Он был дома.

Я закрыла дверь.

Что делать? Бежать? Куда? Я в одной рубашке, босиком, без денег, без телефона, без сил. И на улице — его люди. Я не дура. Я понимала, что побег сейчас — это самоубийство.

Значит, нужно требовать.

Требовать, чтобы он отпустил меня. Объяснить, что у него нет права меня держать. Что я не вещь. Что я позвоню в полицию, в прокуратуру, куда угодно. Что я добьюсь, чтобы его посадили.

Я набрала воздуха в грудь, расправила плечи — насколько позволяла огромная рубашка — и вышла в коридор.

Я нашла его на кухне.

Кухня была огромной — как вся квартира. Белая, стерильно-чистая, с островом посередине и рядами блестящей техники. Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На нем были черные брюки и простая футболка, открывающая руки — сильные, с татуировками. Тот самый хмель обвивал его запястье, уходил под рукав.

Он обернулся, услышав мои шаги.

— Проснулась, — сказал он. Не вопрос, утверждение. — Как себя чувствуешь?

— Где моя одежда? — спросила я, игнорируя вопрос.

— Стирается. Кровь трудно отстирывать, но моя домработница знает, что делать.

— Я хочу уйти.

— Я знаю.

— Отпусти меня.

— Нет.

Я сжала кулаки — бинты натянулись, больно кольнуло. Но я не обратила внимания.

— Ты не имеешь права меня держать. Это похищение. Это статья. Ты сядешь.

Он усмехнулся. Кривая усмешка, которая делала его еще более опасным.

— Ты собираешься в полицию, Полина? Скажешь: «Меня похитил Илья Архипов»? А они спросят: «Почему вы были в его квартире? Почему вы были в его рубашке? Почему он лечил вас всю ночь?» Хорошая история. Только адвокаты разорвут ее в клочья.

— Я найду свидетелей. Твои люди. Палыч.

— Палыч — мой человек. Он подтвердит, что ты пришла добровольно. Что ты сама разделась и легла в мою постель. Что я не прикасался к тебе — кстати, это правда, я только лечил тебя, и ты это знаешь.

Я задохнулась от злости.

— Ты... ты чудовище.

— Я уже слышал. — Он выключил плиту, налил что-то в чашку. Кофе? Чай? Протянул мне. — Пей. Хмельной отвар. Для иммунитета.

Я не взяла. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с такой ненавистью, что, казалось, могла бы прожечь дыру в бетонной стене.

— Я не буду пить твой чай, — сказала я. — Я не буду ничего от тебя принимать. Я уйду отсюда, даже если мне придется выпрыгнуть из окна.

— Восьмой этаж, — спокойно заметил он. — Ты сломаешь шею. Я не рекомендую.

— Тогда я позвоню маме. Она вызовет полицию.

— Телефон у меня. Ты его обронила, когда бежала. Он разбит, но я починил. Хочешь поговорить с мамой? Пожалуйста. — Он достал из кармана мой телефон — черный, в тонком чехле, с трещиной на экране, но работающий. — Но я бы советовал не делать этого сейчас. Дай себе время прийти в себя.

Он протянул мне телефон. Я выхватила его, отступила на шаг.

— Что тебе нужно, Илья? — спросила я, сжимая телефон в здоровой руке. — Зачем я тебе? Только не говори про хмель. Я не верю в эту романтику.

Он помолчал. Поставил чашку на столешницу, прислонился к кухонному острову, скрестив руки на груди. Смотрел на меня — спокойно, без агрессии, но от этого взгляда мне становилось не по себе.

— Я покажу тебе кое-что, — сказал он. — Ты должна это увидеть.

Он достал из кармана брюк свой телефон, нажал несколько кнопок, протянул мне.

На экране было видео.

Я смотрела и не верила своим глазам.

Видео было снято в кабинете отца — я узнала стены, ковер, тот самый разлитый чай, который я уронила вчера. На кресле сидел отец — бледный, взъерошенный, с красными глазами. На столе перед ним лежали бумаги.

— Сережа, — голос на видео принадлежал Илье, который стоял за кадром. — Еще раз. Для записи.

— Я, Сергей Верещагин, — отец говорил тихо, безжизненно, как автомат, — добровольно соглашаюсь на брак моей дочери, Полины Сергеевны Верещагиной, с Ильей Алексеевичем Архиповым. Никто не оказывал на меня давления. Я действую по собственной воле.

— Теперь подпись, — сказал Илья.

Отец взял ручку. Рука его дрожала, но он поставил подпись. На бумаге. На нескольких бумагах.

Видео оборвалось.

Я