Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Я пила.

Хмель обжигал горло, оседал горечью на языке, но что-то в нем было успокаивающее — какая-то древняя память тела о безопасности. Я закрыла глаза, сделала глоток, потом другой.

Он стоял у плиты, смотрел на меня. И я чувствовала, как между нами вьется то, чему нет имени.

Хмель.

Проклятый хмель.

Я допила чай, вернулась в спальню и села на кровать.

Мои вещи — чистые, сложенные стопкой — лежали на стуле. Джинсы, футболка, свитер. Даже кроссовки — вымытые, без грязи. Я оделась медленно, чувствуя, как бинты трутся о ткань, как тело ноет от каждого движения.

Я не знала, что делать.

Илья был прав — у меня не было выбора. Бежать — он найдет. Звать полицию — у него есть доказательства на отца. Сопротивляться — он сломает мою семью. Все пути вели к одному: я должна выйти за него замуж.

Но в моей голове теплилась слабая надежда. Может быть, я могла использовать его одержимость против него. Может быть, я могла сделать так, чтобы он сам меня отпустил. Если я притворюсь, если буду играть роль покорной невесты, если заставлю его поверить, что я смирилась — может быть, он расслабится, ослабит хватку. И тогда я смогу бежать.

Или...

Или я останусь.

Эта мысль пришла неожиданно, и я отшатнулась от нее, как от огня. Не может быть. Я не могла даже думать об этом. Он — чудовище. Он похитил меня. Он шантажирует моего отца. Он угрожает моей матери. Нет, нет и нет.

Но когда я закрывала глаза, я видела его руки — те, которые всю ночь лечили меня. Аккуратные, осторожные, почти нежные. Я чувствовала его запах — хмель, дым, опасность — и он почему-то не вызывал у меня отвращения. А его слова... «хмель вьется там, где его не сеяли» — они застревали в голове, пускали корни, прорастали сквозь ненависть.

— Что ты делаешь со мной? — прошептала я пустой комнате.

Ответа не было.

Я подошла к окну. Восьмой этаж. Внизу — двор, деревья, машины. И люди в черном — двое, ходят взад-вперед, безошибочно определяя тех, кто не должен войти и не должен выйти.

В бегах не было смысла.

Я вернулась на кровать, легла, свернулась калачиком. Вдохнула запах подушки — его запах, Ильи. Пахло хмелем.

Я плакала. Тихо, не всхлипывая, чтобы он не услышал. Слезы текли по щекам, падали на подушку, пропитывали наволочку.

Я плакала о себе. О своей свободе. О той жизни, которую у меня отнимали.

И о том, что в глубине души я уже знала: я не убегу. Не потому что не могу. А потому что хмель уже внутри меня.

И он не отпустит.

Через час он вошел в спальню.

Я не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Тело все еще болело, но голова прояснилась — хмельной отвар сделал свое дело.

— Ты должна поесть, — сказал он. — Я приготовил суп.

— Я не хочу есть, — ответила я, не глядя на него.

— Поешь, — повторил он. — Я не уйду, пока не съешь.

Я села, посмотрела на него. Он стоял в дверях, держа поднос с тарелкой дымящегося супа, хлебом и стаканом сока. Заботливый. Слишком заботливый для похитителя.

— Ты играешь роль хорошего хозяина? — спросила я.

— Я играю роль мужчины, который хочет, чтобы его будущая жена была здорова, — ответил он. — Это не игра. Это интерес.

— Ты не умеешь интересоваться людьми.

— Ты права, — кивнул он. — Не умею. Но с тобой учусь.

Он поставил поднос на прикроватную тумбочку, сел в кресло у окна и выжидающе посмотрел на меня.

Я взяла ложку. Суп был вкусным — куриным, с лапшой, с зеленью. Я не ела почти сутки, и голод дал о себе знать. Я ела быстро, почти жадно, хотя хотела показать, что мне все равно.

— Хорошо, — сказал он, видя, что я ем. — Завтра я отвезу тебя к отцу. Соберешь вещи и переедешь ко мне окончательно.

Я подняла голову.

— Зачем мне переезжать к тебе? Я уже здесь.

— Ты здесь временно. Я хочу, чтобы у тебя была своя комната. Свои вещи. Чтобы ты чувствовала себя как дома.

— Мой дом — в Питере. У мамы.

— Теперь твой дом — здесь, — сказал он. — Рядом со мной.

Я положила ложку. Смотрела на него — на его черные глаза, на шрам на скуле, на татуировку с хмелем, которая обвивала его руку.

— Ты не оставишь мне выбора, да? — спросила я.

— Выбор всегда есть, Полина. — Он подался вперед, положил локти на колени. — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь злиться. Можешь пытаться бежать. Это твой выбор. Но результат будет один. Ты станешь моей женой. Вопрос только времени и того, сколько шрамов мы оставим друг на друге, прежде чем это случится.

— А если я никогда не смирюсь?

— Тогда мы будем жить в вечной войне. — Он усмехнулся. — Я готов. Ты — готов?

Я молчала.

Он встал.

— Доедай. Я приду через час. Если захочешь принять душ — полотенца в шкафу. Моя рубашка, если хочешь, останется у тебя. Как напоминание о первой ночи.

Он ушел.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как хмель вьется у меня под кожей. Он сказал, что его не сеяли. Может быть, он прав. Может быть, хмель всегда был во мне — ждал своего часа, ждал Илью.

Я доела суп.

Выпила сок.

И пошла в душ.

Вода была горячей, обжигающей, и я стояла под ней долго — пока кожа не покраснела, пока не смыла с себя запах его постели, его рук, его хмеля.

Но запах остался.

Он был внутри.

И я не знала, смогу ли когда-нибудь от него избавиться.

Глава 6

Я не спал третью ночь подряд.

Это было не впервой — организм привык к бессоннице, к кофеину, к адреналину, который гонял кровь по венам вместо сна. Но сейчас причина была другой. Не война, не разборки, не страх за жизнь. Она.

Полина спала в моей спальне — в моей постели, на моих простынях, в моей рубашке. Дверь я не закрывал — хотел слышать, если она позовет. Она не звала. Она спала глубоко, тяжело — отвар хмеля делал свое дело, восстанавливал ее силы после вчерашнего безумия.

Я сидел в гостиной, в кожаном кресле, и смотрел на свои руки. На них еще оставался запах хмеля — от