Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

платье я хочу, какие цветы, какую музыку. Он просто поставил перед фактом: завтра в десять утра приедет стилист, в двенадцать — регистрация в загсе, в два — банкет. Банкет в его ресторане. Гостей — пятьдесят человек. Все «свои».

— Кто эти «свои»? — спросила я, сидя на диване в его гостиной, сжимая чашку с остывшим чаем.

— Мои люди, — ответил он. — Партнеры. Друзья. Те, кому я доверяю.

— Криминал, — сказала я. — Бандиты.

— Бизнесмены с тяжелым прошлым, — поправил он. — Не будь ханжой, Полина. Твой отец тоже из этого мира. Ты просто не знала.

Я замолчала. Он был прав.

В день свадьбы стилист — высокая холодная женщина с идеальным маникюром — приехала ровно в десять. Она привезла с собой огромный чемодан с косметикой, несколько платьев на выбор и… венок.

— Это что? — спросила я, глядя на венок, который лежал на бархатной подушке.

— Ваш свадебный аксессуар, — ответила стилист с профессиональной улыбкой. — Илья Алексеевич настоял. Вместо фаты. Из хмеля. Очень необычно, очень стильно.

Я взяла венок в руки.

Он был сделан из свежего хмеля — зеленые стебли, резные листья, крупные шишки желто-зеленого цвета. Он пах горечью и землей. Пах садом отца. Пах моим побегом, моими царапинами, моей кровью.

— Я не буду это надевать, — сказала я.

— Илья Алексеевич сказал, что вы будете, — мягко ответила стилист. — И посоветовал не спорить.

Я надела венок.

В зеркале отражалась чужая девушка. Бледная, с красными глазами (я не спала всю ночь), в белом платье — простом, шелковом, без кружев и вышивки. И на голове — венок из хмеля, который делал ее похожей на жрицу древнего культа. Жрицу, которую приносят в жертву.

— Вы прекрасны, — сказала стилист. — Илья Алексеевич будет в восторге.

Я не ответила.

Загс был обычным — серое здание, колонны, очереди из счастливых пар. Но нас провели без очереди. У Илья везде были свои люди.

Он ждал меня у входа.

Черный костюм, белая рубашка, никакого галстука. В петлице — хмель. Не роза, не гвоздика. Хмель. Маленькая веточка с шишкой. Он смотрел, как я выхожу из машины, как иду к нему по ступенькам — медленно, нехотя, как на эшафот.

— Ты красивая, — сказал он, когда я подошла.

— Ненавижу тебя, — ответила я.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Но сегодня ты станешь моей женой. И это важнее ненависти.

Он взял меня за руку. Я не вырывалась — бесполезно.

Внутри, в зале регистрации, нас ждали гости. Пятьдесят человек — мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, с бриллиантами и холодными глазами. Я узнала Палыча — он сидел в первом ряду, кивнул мне, как старой знакомой. Рядом с ним — Шрам, тату-мастер, с заклеенным пленкой лицом. Другие лица — жесткие, скуластые, с татуировками на шеях и кистях.

И ни одного человека, который был бы на моей стороне.

Отец сидел в углу, бледный, осунувшийся, с красными глазами. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол. Он продал меня — и не мог смотреть мне в глаза.

Матери не было. Илья сказал, что ее приглашать не стоит — «она только расстроится». Я не спорила. Я не хотела, чтобы мать видела это позорище.

Регистраторша — пожилая женщина с добрым лицом — зачитала стандартные фразы. «Согласны ли вы, Илья...» — «Да». «Согласны ли вы, Полина...» Я молчала. Илья сжал мою руку. Больно.

— Да, — прошептала я.

— Объявляю вас мужем и женой. Поцелуйтесь.

Илья наклонился ко мне. Я зажмурилась. Его губы коснулись моих — холодные, сухие. Ничего общего с тем поцелуем в машине. Формальность. Обязательство. Клеймо.

Гости зааплодировали. Я открыла глаза и увидела, как Палыч вытирает слезу. Бандит плакал на моей свадьбе. Абсурд.

— Теперь ты моя жена, — сказал Илья, отстраняясь. — Навсегда.

— Только по бумаге, — ответила я.

— Только по бумаге, — согласился он. — Пока.

Банкет был в его ресторане — «Хмель». Дорогое место, с хрустальными люстрами, белыми скатертями, живой музыкой. Я сидела во главе стола, рядом с Ильей, и смотрела, как гости едят, пьют, веселятся.

Для них это был праздник. Для меня — поминки.

— Тост за молодых! — провозгласил Палыч, поднимая бокал. — Илья, ты мужик что надо. Нашел себе девку — огонь. Рыжая, как хмель, глазастая. Пусть у вас будет все — и любовь, и достаток, и дети.

Люди зааплодировали. Я не пила. Илья налил мне шампанского — я не притронулась. Тогда он налил хмельного чая. Этот я выпила. Хотя бы от этого не кружилась голова.

— Ты не ешь, — сказал он мне на ухо, когда гости отвлеклись на танцы. — Тебе нужно есть. У тебя еще силы не восстановились.

— Я не голодна.

— Поешь, — повторил он. Не попросил — приказал.

Я взяла вилку и сделала вид, что ем. Кусок не лез в горло.

Отец подошел ко мне, когда Илья отошел поговорить с кем-то из гостей.

— Полина, — сказал он. Голос его дрожал. — Прости меня. Прости, дочка. Я не хотел.

— Не хотел? — я посмотрела на него. — Ты продал меня, папа. Как вещь. Как мешок хмеля на рынке.

— Он бы убил меня, — прошептал отец. — И тебя. И мать. У меня не было выхода.

— Выход всегда есть, папа. Ты просто выбрал свою шкуру.

Он опустил голову и отошел. Больше он ко мне не подходил.

Илья вернулся, сел рядом, положил руку мне на талию.

— Твой отец выглядит несчастным, — заметил он.

— Он и есть несчастный, — ответила я. — Ты сделал его несчастным.

— Нет, — возразил Илья. — Он сам сделал себя несчастным, когда решил меня обмануть. Я просто предъявил счет.

— И я — часть этого счета.

— Самая дорогая часть, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Самая ценная.

Он наклонился, поцеловал меня в висок. Я не отстранилась — не было сил. Венок из хмеля давил на голову, как корона, которая была мне не по размеру.

— Ты — мой сорт, — сказал он мне на ухо. — Особый. Дикий, как хмель, который растет у забора. Но я тебя одомашню. Даже если ты будешь царапаться и вырываться. Я умею ждать. И умею приручать.

— Я не животное, — прошептала я.

— Нет, — согласился он. — Ты лучше. Ты мой хмель. Без тебя я не могу. А без меня ты задохнешься от скуки. Посмотрим, кто кого одомашнит.

Он поднял бокал, чокнулся с Палычем, засмеялся. А я сидела и смотрела на кольцо на своем пальце — тяжелое, золотое, с крупным рубином. Обручальное. Клеймо.

Гости танцевали, пили, кричали «горько». Я оставалась на месте, как дерево, которое посадили