Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Она замолчала. Смотрела на меня с вызовом, но подбородок дрожал.

— Третью неделю, — сказала она наконец. — Немного. Чтобы ты спал.

— Чтобы сбежать, — поправил я.

— Да.

Я смотрел на нее. Маленькая, рыжая, с бинтами, которые уже сняла, но шрамы от хмеля остались — тонкие белые полосы на щеках, на руках. Красивая. Злая. Отчаянная.

— Зачем ты мне говоришь? — спросил я.

— Ты сам спросил. Я не вру в постели и на кухне тоже. Помнишь клятву?

— Помню.

Я выключил плиту, вылил чай в раковину. Она не протестовала. Стояла молча, смотрела, как темная жидкость уходит в слив, как на дне кастрюли остаются мокрые шишки хмеля.

— Я не буду пить этот чай больше, — сказал я.

— Как хочешь, — ответила она. — Я его тоже пить не буду. Там снотворное только для тебя.

Я усмехнулся. Она была честной.

— Иди в спальню, — сказал я.

— Зачем?

— Поговорим.

Она пошла. Не спорила. Я знал, что она ждала этого — подозрений, разоблачения, наказания. Может быть, даже надеялась, что я ударю — тогда у нее будет причина меня ненавидеть еще сильнее.

Я не ударил.

Она сидела на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками. Смотрела в пол. Я стоял у двери, скрестив руки на груди.

— Ты хотела сбежать, — сказал я.

— Да.

— Когда?

— Сегодня. Я уже собрала рюкзак. Ждала, когда ты выпьешь чай и уснешь.

— А если бы я не уснул?

— Ты всегда засыпаешь. За последние три недели ты спал как убитый. Я думала, снотворное действует.

— Действует, — кивнул я. — Я просто привык к твоим уловкам. Я не пил этот чай три дня. Подменял на обычный, когда ты не видела.

Она подняла голову. В глазах — удивление и страх.

— Ты знал?

— Заподозрил. Неделю назад. У меня начали путаться мысли по утрам, хотя спал я долго. Это нетипично для меня. Я всегда просыпаюсь бодрым, даже после двух часов сна.

— И ты не сказал?

— Ждал, когда ты попытаешься сбежать. Хотел поймать, — я усмехнулся. — Ты не подвела.

Она встала. Сжала кулаки.

— Ты играешь со мной, — сказала она. — Как кошка с мышкой.

— Нет, — ответил я. — Я дал тебе шанс. Ты могла бы сбежать, пока я спал. Но ты добавила снотворное в чай — ты хотела быть уверенной, что я не проснусь. Это была не игра. Это была попытка.

— Удачная? — спросила она с вызовом.

— Нет. Потому что я не сплю на этом чае. А ты думала, что сплю.

Она побледнела еще сильнее.

— Где рюкзак? — спросил я.

— В прихожей.

— Принеси.

Она вышла, вернулась через минуту с рюкзаком — тем самым, который привезла из Питера. Я открыл его. Джинсы, две футболки, паспорт, немного денег, зарядка, бутерброды. И маленький мешочек с хмелем — ее, мамин, целебный.

— Ты серьезно думала, что убежишь? — спросил я.

— Надеялась, — ответила она.

— Отсюда? Из квартиры на восьмом этаже? С охраной внизу и на улице? С глушилкой, которая блокирует связь?

— Надежда умирает последней, — сказала она.

Я закрыл рюкзак, бросил на пол.

— Вари дальше, — сказал я.

Она не поняла.

— Что?

— Чай. Вари дальше.

— Ты же сказал, что не будешь его пить.

— Не буду. Но ты будешь варить. Каждый вечер. Как ритуал.

— Зачем?

— Чтобы ты помнила: даже если я сплю, я не выпущу тебя. Даже если ты добавишь снотворное — я не выпью. Но ты будешь варить. Для меня. Потому что запах хмеля успокаивает меня. Потому что твои руки, когда ты завариваешь чай, перестают дрожать. Потому что в этом ритуале — вся ты. И вся я.

Она смотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Ты болен, — сказала она.

— Знаю, — кивнул я. — И ты — мой хмель, детка. Горечь моя. Одержимость моя. Лекарство мое.

Я подошел к ней, взял за плечи, повернул к кровати.

— Ложись, — сказал я.

— Зачем?

— Спать. Я тоже. Я устал.

— Ты не будешь меня наказывать?

— За что? За попытку сбежать? За то, что поила меня снотворным? — я усмехнулся. — Полина, я сам виноват. Я стал слабым. Я поверил в твою заботу. Я позволил себе расслабиться. Это я должен наказать себя.

— Ты странный, — прошептала она.

— Я знаю.

Я лег на кровать, не раздеваясь. Она стояла у кровати, не зная, что делать.

— Ложись, — повторил я. — Не бойся. Я не трону тебя.

Она легла. На самый край, отвернувшись к стене.

Я смотрел в потолок и думал о том, как она отравила меня. Не снотворным — собой. Своим запахом, своим голосом, своим присутствием. Я стал зависим от нее, как от хмеля. И теперь, когда я понял это, было уже поздно.

— Полина, — сказал я в темноту.

— Что?

— В следующий раз, когда захочешь сбежать, беги сразу. Не жди, когда усну. Не добавляй в чай отраву. Просто беги. И посмотрим, кто быстрее.

— Ты быстрее, — ответила она.

— Да, — согласился я. — Я всегда быстрее. Но ты хотя бы попробуешь.

Она замолчала.

Я закрыл глаза.

Хмель пах от ее волос, от ее кожи, от подушки, на которой она спала. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от любви — от привычки. От зависимости. От той странной, болезненной связи, которая возникала между палачом и жертвой, когда жертва начинала заботиться о палаче.

Она хотела меня убить — снотворным, побегом, равнодушием. Но она не знала: я уже мертв. С того самого момента, как увидел ее на лестнице. Я был мертв — и воскрес только ради того, чтобы быть рядом с ней.

Утром я проснулся от того, что она сидела на кровати и смотрела на меня.

— Ты храпишь, — сказала она.

— Я не храплю, — ответил я.

— Храпишь. Когда спишь на спине.

— Ты много знаешь о моих привычках.

— Я месяц с тобой в одной постели. Волей-неволей узнаешь.

Я сел, протер глаза. Она была в моей рубашке — снова. Волосы растрепаны, глаза сонные, на щеках следы от подушки. Красивая. Живая.

— Сегодня я уезжаю по делам, — сказал я. — Вернусь вечером. Ты останешься здесь.

— Как обычно, — кивнула она.

— Сваришь чай? — спросил я.

— Хмельной? — усмехнулась она.

— Да. Без снотворного.

— Откуда ты знаешь, что я не добавлю?

— Потому что я попросил без снотворного. А ты не врешь. Даже на кухне.

Она помолчала, потом кивнула.

— Сварю, — сказала она. — Но ты все равно не будешь пить.

— Буду, — сказал я. — Сегодня буду. Потому что ты не добавишь.

Она встала, пошла на кухню. Я смотрел ей вслед — на ее босые ноги, на рубашку, которая сползала с плеча,