Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Я открыл дверь машины, помог Полине сесть (она отстранилась, но не сильно — у нее не было сил бороться с мелочами), сел за руль.

— Куда теперь? — спросила она.

— Ко мне. Отдыхать. Тебе нужно восстанавливаться.

— А тебе — зализывать татуировку, — усмехнулась она.

— И это тоже.

Я завел двигатель. Мы выехали на трассу, и я чувствовал, как хмель на моих ребрах пульсирует в такт сердцу. Новая татуировка — это открытая рана. Она будет болеть, воспаляться, чесаться. Но потом заживет и станет частью меня. Так же, как Полина должна была стать частью меня. Даже если сейчас она говорит, что ненавидит.

Мы ехали в тишине. Она смотрела в окно — на серое небо, на мокрые деревья, на встречные машины. Я смотрел на дорогу. Но краем глаза видел ее профиль — острый подбородок, длинные ресницы, рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона.

— Полина, — сказал я.

— Что?

— Тот поцелуй, который я тебе обещал. Я не дал его тогда, в кабинете. Ты была больна. Но сейчас ты почти здорова.

Она повернулась ко мне. В глазах — страх и вызов.

— Ты хочешь поцеловать меня?

— Хочу.

— А если я откажусь?

— Тогда я не буду, — сказал я. — Клятва работает в обе стороны. Ты не врешь мне в постели — я не беру силой. Договор?

Она помолчала.

— Договор, — сказала она тихо.

Я свернул на обочину, заглушил двигатель. Дождь барабанил по крыше, стекла запотели изнутри. В машине было тепло, пахло кожей, кофе и ею — хмелем, мылом, болезнью, жизнью.

— Илья, — сказала она. — Зачем тебе это? Если я тебя ненавижу, если я никогда тебя не полюблю — зачем тебе мой поцелуй? Что ты получишь?

— Твою правду, — ответил я. — Поцелуй тоже может быть правдой. Даже если он ненавидящий. Я хочу его почувствовать.

Она смотрела на меня долго. Я выдержал взгляд. Я умею ждать.

И она сделала первый шаг.

Сама.

Она наклонилась ко мне через подлокотник — медленно, неуверенно, как человек, который идет по тонкому льду. Я не двигался. Не помогал. Не приближался.

Она коснулась моих губ своими.

Холодными. Дрожащими. Неумелыми.

Это был не поцелуй страсти — это был поцелуй отчаяния. Поцелуй, которым она проверяла — смогу ли я удержаться? Нарушу ли я обещание? Возьму ли силой?

Я не брал.

Я сидел неподвижно, позволив ей целовать меня так, как она хотела. Ее губы скользили по моим — сухие, шершавые, неумелые. Она не знала, как целоваться. Или знала, но сейчас забыла от страха.

Я не отвечал. Ждал.

Она отстранилась.

— Ненавижу, — прошептала она, и в этом шепоте было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Я знаю, — ответил я.

И тогда я поцеловал ее сам.

Не грубо, не жадно — хотя все внутри меня кричало о том, чтобы взять, подмять, заставить. Я поцеловал ее так, как будто она была хрупкой — хрупче любой вещи в моей жизни. Медленно, нежно, осторожно.

Она не отстранилась. Не закричала. Не ударила. Она замерла — как кролик перед удавом, как хмелевая шишка перед тем, как ее раздавят.

Я чувствовал вкус ее губ — горьковатый, как хмель, и сладкий, как надежда. Я чувствовал, как дрожит ее тело — не от страха, нет, от чего-то другого. От того, что она не могла объяснить. От того, что хмель внутри нее начинал виться в ответ.

Я отстранился первым. Посмотрел в ее глаза — серо-зеленые, влажные, расширенные.

— Ты умеешь целоваться, — сказал я. — Не ври, что нет.

Она вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Это ничего не значит, — сказала она. Голос сел, стал хриплым.

— Значит, — возразил я. — Это значит, что хмель внутри тебя живой. Даже если ты хочешь его убить.

— Я его убью.

— Не сможешь, — сказал я. — Хмель не убивается. Он может спать годами, но проснется от одного прикосновения. Как сейчас.

Я завел двигатель, выехал на трассу.

Она сидела молча, отвернувшись к окну. Но я видел, как дрожит ее рука на колене. И как она кусает губу — ту самую, которую я только что целовал.

Я улыбнулся про себя.

Она еще не знала, но шаг уже был сделан. Хмель вошел в ее кровь.

Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но однажды она проснется и поймет, что ненависть и желание — это две стороны одного растения.

И я буду рядом, чтобы собрать урожай.

Дома я снял футболку, чтобы обработать татуировку.

Полина сидела на диване в гостиной, сжимая в руках чашку с чаем — хмельным, конечно, другого я не заваривал. Смотрела на меня. На мои шрамы, на свежую татуировку, которая уже начала воспаляться и краснеть.

— Больно? — спросила она.

— Терпимо, — ответил я, нанося мазь.

— Ты мог бы не делать этого.

— Мог бы. Но тогда я не был бы собой.

Я закончил, заклеил пленкой, надел чистую футболку. Подошел к ней, сел рядом на диван. Она отодвинулась — чисто рефлекторно, но не сильно.

— Полина, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не буду тебя насиловать. Не буду бить. Не буду морить голодом. Ты будешь жить здесь как хозяйка, а не как пленница. Но ты не уйдешь. Это — мое единственное условие.

— Ты думаешь, что забота и комфорт заменят мне свободу? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но они заменят тебе страх. А без страха рано или поздно приходит привычка. А без привычки — кто знает?

— Ты невыносим, — сказала она, но в ее голосе не было прежней злости. Только усталость.

— Я знаю, — улыбнулся я. — Пей чай. Завтра будет новый день.

Она допила чай, встала.

— Я пойду спать, — сказала она. — Не в твою кровать. На диване.

— Хорошо, — кивнул я. — Я принесу одеяло.

Я принес одеяло, подушку. Постелил ей на диване. Она легла, отвернулась к стене.

— Илья, — сказала она в темноту.

— Да?

— Тот поцелуй. Я хочу, чтобы ты знал. Я его не хотела.

— Я знаю, — ответил я. — Но ты его не остановила.

Она молчала.

— Спокойной ночи, Полина.

— Ненавижу тебя, — прошептала она.

— И я тебя, — ответил я. — Спокойной ночи.

Я ушел в спальню, лег на кровать — ту, где еще хранился запах ее тела. Закрыл глаза.

На ребрах пульсировал хмель — новая татуировка, новая боль, новая надежда.

Она ненавидит меня. Но она поцеловала меня сама. Она не оттолкнула.

Хмель вьется.

Я подожду.

Глава 7

Свадьба была через три дня.

Илья не спрашивал моего согласия. Он не спрашивал, какое