Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Или свободой?

Я уже не понимала.

Вечер закончился.

Илья вез меня в свою квартиру — теперь уже в нашу квартиру. Наследство. Он сидел за рулем, я — на пассажирском сиденье, сжимая в руках венок из хмеля, который сняла с головы, как только мы вышли из ресторана.

— Зачем тебе это? — спросила я, глядя на хмелевые шишки. — Зачем венок? Зачем вся эта театральность?

— Я хотел, чтобы ты выглядела как хмельная фея, — ответил он. — Хотел, чтобы все видели: ты — моя. Отмеченная моим растением.

— Твоим растением?

— Моим символом. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Хмель — это я. И ты теперь часть меня. Как шишка на стебле.

Я засмеялась — горько, невесело.

— Ты говоришь как поэт, Илья. А поступаешь как палач.

— Поэты тоже умеют убивать, — сказал он. — Только не ножами, а словами. Я предпочитаю ножи.

Он замолчал. Я тоже.

Когда мы вошли в квартиру, я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Первая брачная ночь. Я не была девственницей — у меня был парень в Питере, два года, обычные отношения, обычный секс. Но сейчас все было иначе. Не потому что я не хотела (хотя не хотела). А потому что я была не свободна.

— Иди в спальню, — сказал Илья. — Я приду через десять минут.

— Может, не надо? — спросила я. Голос дрогнул.

— Надо, — ответил он. — Ты моя жена. Это часть сделки.

Я пошла в спальню. Села на кровать — ту самую, где лежала больная, в его рубашке. Комната теперь выглядела иначе — шторы были задернуты, на прикроватной тумбочке горела свеча. Романтика? Или издевательство?

Я разделась сама. Медленно, нехотя, как раздеваются перед казнью. Сняла платье, повесила на стул. Осталась в белье — белом, кружевном, которое выбрала для меня стилист. «Илья Алексеевич любит простоту, но с изюминкой», — сказала она.

Я легла на кровать, накрылась одеялом до подбородка. Ждала.

Он вошел ровно через десять минут. Раздетый до пояса — я видела его татуировки, шрамы, свежий хмель на ребрах, который еще не зажил и выглядел красным, воспаленным. Он подошел к кровати, сел на край.

— Боишься? — спросил он.

— Да, — честно ответила я.

— Хорошо. — Он кивнул. — Бояться — нормально. Я не буду делать больно, если ты не будешь сопротивляться.

— Это называется шантаж, — сказала я.

— Это называется забота, — возразил он. — Я мог бы взять силой. Не беру.

Он лег рядом, придвинулся. Я чувствовала жар его тела через одеяло, запах хмеля и виски, которым он запивал тосты на банкете. Он убрал одеяло, провел рукой по моему плечу — грубыми, мозолистыми пальцами.

— Какая ты гладкая, — сказал он. — Как шелк.

— Не трогай меня, — прошептала я.

— Не могу, — ответил он. — Ты моя жена. Ты — мой хмель.

Он начал целовать меня. Не нежно, как в машине — нет. Грубо, жадно, как будто хотел выпить меня всю, оставить от меня только пустую оболочку. Я лежала и смотрела в потолок, считала трещины на побелке. Одна, две, три.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я посмотрела. В его глазах не было нежности — было желание. И что-то еще. Что-то, что он пытался спрятать.

— Тебе больно? — спросил он, когда входил в меня.

— Да, — прошептала я. Было больно. Не физически — душевно.

— Терпи, — сказал он. — Скоро пройдет.

Он двигался ритмично, тяжело дышал. А я лежала и думала о том, как хмель вьется у забора, как колючки царапают кожу, как я бежала по трассе, как падала, как он поймал меня. И как сейчас он брал меня — и это было похоже на то, как хмель душит дерево, на которое он взобрался.

— Ты плачешь? — спросил он, останавливаясь.

Я коснулась щеки — она была мокрой.

— Да, — сказала я. — Плачу.

Он замер. На секунду мне показалось, что он сейчас остановится, отодвинется, скажет: «Прости, я не могу». Но он не сказал.

— Плачь, — сказал он. — Но не останавливайся.

Он продолжил.

Я закрыла глаза и плакала. Плакала о себе, о своей свободе, о матери, о том, какой я была до Ильи — веселой, живой, независимой. Плакала, потому что чувствовала, как он забирает это у меня, кусочек за кусочком.

Когда он кончил, я лежала неподвижно, глядя в потолок. Он отодвинулся, лег на спину.

— Было хорошо, — сказал он.

— Не для меня, — ответила я.

— Для тебя тоже, — возразил он. — Ты просто не хочешь признавать.

Я отвернулась к стене, подтянула колени к груди. Он не трогал меня. Молчал. Потом я услышала, как он встал, надел штаны, вышел из спальни.

Я думала, он ушел в душ. Или на кухню выпить. Или просто оставил меня одну.

Через пятнадцать минут он вернулся.

— Пей, — сказал он, протягивая мне чашку. Горячую, с паром.

— Что это? — спросила я, садясь.

— Хмельной отвар. С ромашкой и медом. Для сна.

Я взяла чашку. Пальцы дрожали — от слабости, от слез, от унижения.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Ты взял меня, что хотел. Зачем теперь заботиться?

— Ты не поняла, — сказал он, садясь на край кровати. — Я не только беру. Я еще и отдаю. Заботу. Лекарство. Покой.

— Это не покой, — сказала я, поднося чашку к губам. — Это хмель. Он усыпляет, а не лечит.

— Иногда усыпление — лучшее лекарство, — ответил он. — Когда слишком больно, хочется просто вырубиться. Я даю тебе эту возможность.

Я пила. Отвар был горьким, но мед смягчал горечь. Пахло домом, мамой, садом, который больше не был моим. Пахло Ильей.

— Ты странный, — сказала я, когда допила.

— Я знаю, — кивнул он.

— Ты берешь силой, а потом варишь мне чай. Ты чудовище, но ты заботишься о том, чтобы я спала спокойно. Это нелогично.

— Любовь нелогична, — сказал он.

— Это не любовь, — ответила я, отдавая ему пустую чашку.

— А что?

— Не знаю. Но не любовь.

Он поставил чашку на тумбочку, лег рядом. Не прикасаясь. Просто лежал и смотрел в потолок.

— Засыпай, — сказал он. — Завтра будет новый день.

— И что в нем изменится?

— Ничего, — честно ответил он. — Ты будешь такой же моей. Но, может быть, чуть меньше будешь плакать.

Я закрыла глаза. Хмельной отвар делал свое дело — мысли путались, веки тяжелели, тело расслаблялось против воли.

Перед сном я подумала: он прав. Хмель усыпляет. И когда я сплю, я не чувствую боли.

Может быть, это и есть его версия заботы — сделать так, чтобы я не чувствовала, что он делает мне больно.

И это было страшнее