Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Она стала смелее. Я — слабее.

Она стала хитрее. Я — доверчивее.

Она стала моим хмелем. А я — ее пленником, который не может уйти, даже если дверь открыта.

Я встал, пошел на кухню. Она уже кипятила воду, бросала в заварник шишки хмеля.

— Смотри, — сказала она, показывая пустые руки. — Никаких гранул. Чистый хмель.

— Верю, — сказал я.

Я сел за стол, положил руки на столешницу. Она налила чай, поставила передо мной. Я взял чашку, подул, сделал глоток. Горько. Терпко. Пахло детством, бабкой, домом. Пахло ею.

— Вкусно, — сказал я.

— Мамин рецепт, — ответила она, садясь напротив.

— Твоя мама знает, что ты замужем?

— Нет. — Она опустила глаза. — Я сказала, что уехала в командировку. Надолго.

— А отец?

— Отцу все равно. Он продал меня — ему стыдно. Он не звонит.

— А ты ему?

— Нет.

Мы замолчали. Я пил чай, она смотрела в окно.

— Илья, — сказала она.

— Да?

— Зачем тебе все это? Если ты знаешь, что я хочу сбежать, что я добавляю тебе снотворное, что я ненавижу тебя — зачем ты держишь меня?

Я поставил чашку.

— Потому что мы — хмель, Полина. Два стебля, которые вьются вокруг одной опоры. Если один вырвать — второй засохнет. Я не могу без тебя.

— Ты можешь без меня, — возразила она. — Ты жил двадцать семь лет без меня. И проживешь еще столько же.

— Жить — могу, — признал я. — Дышать — нет.

Она отвернулась, но я видел, как дрожит ее рука, сжимающая край стола.

— Ты говоришь красивые слова, — сказала она. — Но красивые слова не отменяют того, что ты сделал.

— Не отменяют, — согласился я. — Но у нас есть время. Много времени.

— Зачем тебе время? Чтобы я полюбила тебя? Не дождешься.

— А я никуда не спешу, — улыбнулся я. — Я умею ждать. Хмель не торопится. Он вьется медленно, но верно.

Она встала, забрала чашку, унесла в раковину.

— Ты ненормальный, — сказала она, стоя ко мне спиной.

— Знаю, — ответил я. — Но это не лечится. Только хмелем.

Вечером, когда я вернулся, она сидела на диване с книгой. Не сбежала. Не пыталась. Сидела и читала, как будто ничего не случилось.

— Ты не убежала, — сказал я, снимая куртку.

— Не убежала, — согласилась она. — Охрана внизу.

— Ты могла бы попробовать. Через окно, как в прошлый раз.

— Восьмой этаж, — напомнила она. — Ты сам сказал — сломаю шею.

Я сел рядом. Она отодвинулась, но не сильно.

— Я подумала, — сказала она, не глядя на меня.

— О чем?

— О твоих словах. Что ты не можешь без меня дышать.

— И что?

— Это зависимость, Илья. Не любовь. Ты подсел на меня, как на наркотик. Это пройдет.

— Не пройдет, — сказал я. — Я проверял.

— Когда?

— Сегодня. Я не пил твой чай три дня. Не было ни ломки, ни абстиненции. Но я скучал. По запаху. По твоим рукам, которые заваривают. По тому, как ты ставишь чашку передо мной.

— Ты скучал по ритуалу, — возразила она. — Не по мне.

— А ты — по чему?

Она замолчала.

— Я ни по чему не скучаю, — сказала она. — Я хочу домой.

— Домой? — я усмехнулся. — В Питер? К маме, которая не знает, что ты замужем? К отцу, который продал тебя? Твой дом — здесь. Хотя бы пока.

Она закрыла книгу, положила на колени.

— Ты веришь в бога, Илья?

— Нет.

— А я верила. Когда была маленькой. Просила у него, чтобы папа вернулся. Не вернулся. Потом просила, чтобы ты меня отпустил. Не отпускаешь. Значит, бога нет.

— Или он есть, — сказал я, — но он на моей стороне.

Она посмотрела на меня — долго, пристально, как будто видела впервые.

— Ты опасный человек, — сказала она.

— Я знаю.

— Но ты не злой.

— Ты так думаешь?

— Да. Я видела злых людей. Ты просто сломанный. Как хмель. Снаружи колючий, внутри — лекарство.

Она сказала это без насмешки, без ненависти. Просто — сказала. И это было страшнее всего.

Потому что, когда жертва начинает видеть в палаче не чудовище, а сломанного человека, — она перестает быть жертвой.

Она становится соучастницей.

Я встал, подошел к окну. За стеклом — ночной город, огни, звезды, которых не видно из-за иллюминации.

— Полина, — сказал я, не оборачиваясь.

— Да?

— Ты не уйдешь. Не потому что я тебя держу. А потому что ты сама не хочешь.

— Это неправда, — сказала она.

— Кто тебе мешает сейчас? Я у окна. Дверь открыта. Охрана — да, но если ты скажешь, что хочешь выйти, они пропустят. Я им приказал слушаться тебя как меня. Ты могла бы уйти прямо сейчас.

Тишина.

Я обернулся.

Она сидела на диване, сжимая книгу в руках, и смотрела на меня. В глазах — паника. Не потому что я поймал ее. А потому что она поняла: я прав. Дверь не заперта, охрана не преграда. Она могла бы уйти.

Но она не уходила.

— Почему? — спросил я. — Почему ты здесь?

— Я не знаю, — ответила она. Голос дрогнул. — Не знаю, Илья. Может быть, потому что мне некуда идти. Может быть, потому что я боюсь, что ты догонишь. Может быть, потому что...

Она замолкла.

— Что? — спросил я.

— Потому что хмель, — прошептала она. — Проклятый хмель.

Я подошел к ней, сел рядом, взял ее руку. Она не вырвала.

— Ты мой хмель, Полина, — сказал я. — Ты спасла меня от бессонницы, от пустоты, от самого себя. Я не знаю, как ты это делаешь. Но я не хочу знать. Я хочу просто быть рядом. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если травишь снотворным. Даже если бежишь.

— Ты больной, — сказала она.

— Знаю, — кивнул я. — Вылечи меня.

Она посмотрела на наши руки — ее тонкие пальцы в моих грубых. На шрамы от хмеля на ее запястьях. На татуировку на моем предплечье.

— Я не умею лечить, — сказала она.

— Умеешь, — ответил я. — Хмелем.

Она засмеялась — горько, невесело.

— Хмель — это ты, Илья. Ты — мое лекарство и мой яд.

— Пусть так, — сказал я. — Лишь бы ты не уходила.

Она не ответила. Но она не ушла.

И это было началом конца — или началом чего-то нового.

Глава 9

Это случилось через две недели после того, как я поймала его на лжи — или он поймал меня на попытке побега. Я уже не помнила, кто кого. Мы запутались в этой хмельной паутине так, что разобрать, где правда, а где игра,