Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Я гладила его по голове — жесткие короткие волосы кололись, как щетина. Он затих. Дыхание стало ровнее.

— Не бросай меня, — прошептал он уже почти без сознания.

— Не брошу, — ответила я.

И сама не знала, вру или говорю правду.

Он проспал до утра.

Я не спала всю ночь — сидела в кресле у кровати, смотрела на его лицо, слушала его дыхание. В какой-то момент я задремала, но ненадолго — проснулась от того, что он пошевелился.

Было раннее утро, солнце только начинало пробиваться сквозь шторы. Илья лежал с открытыми глазами и смотрел на меня.

Не так, как раньше. Не как на добычу, не как на трофей, не как на вещь, которую можно купить и продать. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я была не пленницей, не женой по принуждению, а человеком.

— Ты не спала, — сказал он. Голос был хриплым, но твердым.

— Спала, — ответила я. — Немного.

— Ты сидела со мной всю ночь.

— Да.

— Зачем?

Я пожала плечами.

— Ты звал маму. Ты был один. Я не могла уйти.

Он молчал. Смотрел на меня — долго, пристально, как будто искал на моем лице признаки лжи.

— Я называл тебя мамой? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Несколько раз.

— Ненавижу это слово.

— Знаю.

Он отвернулся к стене. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки на одеяле. Он был уязвим — и ненавидел себя за это.

— Ты не мама, — сказал он глухо. — Ты — Полина. Моя жена.

— По бумаге, — напомнила я.

— По бумаге, — согласился он. — Но сегодня ночью ты была больше, чем женой. Ты была… — он запнулся, подбирая слова. — Ты была человеком, которому не все равно.

— Мне не все равно, — признала я. — Я не хочу, чтобы ты умер. Это не значит, что я тебя люблю.

— Я не прошу любви, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Я прошу… не знаю. Не уходить. Быть рядом. Лечить меня хмелем, если я заболею. Ругаться, если я буду вести себя как козел. Спать в моей постели — даже если между нами подушки.

— Ты просишь слишком много, — сказала я.

— Я прошу слишком мало, — возразил он. — Я прошу тебя быть собой. И не убегать.

Мы смотрели друг на друга. Между нами не было стены из подушек — они остались на его половине, смятые, забытые. Не было ненависти — только усталость, странная близость и запах хмеля, который витал в комнате как живой.

— Как твой бок? — спросила я.

— Лучше, — ответил он. — Твои припарки помогли.

— Нужно продолжать. И антибиотики. И врач, но ты не хочешь.

— Не хочу, — кивнул он. — Буду лечиться у тебя.

— Я не врач.

— Ты — Полина, — сказал он. — Этого достаточно.

Я встала, поправила одеяло, коснулась его лба. Температура спала — 37,5. Не норма, но уже не опасно.

— Я принесу завтрак, — сказала я. — И новую припарку.

— Полина, — окликнул он, когда я уже была у двери.

— Да?

— Спасибо.

Я обернулась. Он смотрел на меня — и в его глазах не было ничего, кроме благодарности. И — может быть — чего-то еще. Того, чему я боялась дать имя.

— Завтрак будет через десять минут, — сказала я и вышла.

На кухне я прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки дрожали. Не от страха — от того, что я чувствовала. Что-то новое, странное, незнакомое.

Он был болен. Беспомощен. Звал маму. И я, его пленница, сидела у его постели и лечила его хмелем, потому что не могла иначе.

Хмель лечил его. И лечил меня — от ненависти.

И это было страшнее всего.

Следующие три дня я выхаживала его.

Он был плохим пациентом — капризным, нетерпеливым, отказывался от лекарств, требовал, чтобы я сидела рядом, когда меняла повязки. Но я видела, как ему больно, как он борется с этой болью, как боится показать слабость.

— Ты мог бы сказать Палычу, — заметила я однажды, меняя припарку. — Он привез бы тебе врача.

— Палыч — мой человек, — ответил Илья. — Но он не мой доктор. А ты — мой хмель. Ты лечишь лучше.

— Лесть — плохое лекарство.

— А я не лечу, — усмехнулся он. — Я говорю правду.

К вечеру третьего дня опухоль почти сошла, гной вышел, температура стала нормальной. Илья окреп, но все еще был слабым — много спал, ел с аппетитом, не приставал ко мне с требованиями.

Он изменился. Или я изменилась? Я уже не знала.

Мы сидели на кухне — он пил чай (обычный, черный, без хмеля — я запретила хмель, пока он не поправится), я читала книгу. Молчали. Не враждебно — как-то по-домашнему, что ли.

— Полина, — сказал он.

— Мм?

— Ты бы ушла, если бы я не держал?

Я подняла глаза.

— Что значит «не держал»?

— Ну, если бы я сказал: можешь идти. Дверь открыта. Охраны нет. Ты бы пошла?

Я задумалась.

— Раньше — да, — ответила я честно. — В первый же день.

— А сейчас?

— Не знаю, — сказала я. — Я привыкла. К этой квартире. К запаху хмеля. К тебе.

— К тебе — это хорошо или плохо?

— Не знаю, — повторила я. — Может, и то, и другое.

Он кивнул, как будто ждал этого ответа.

— А если бы я тебя отпустил? Прямо сейчас? Что бы ты сделала?

Я положила книгу.

— Ты не отпустишь.

— А если?

— Тогда я собрала бы рюкзак и поехала в Питер. К маме. Рассказала бы ей, что вышла замуж за бандита. Поплакала бы. Поспала бы в своей старой комнате. А через неделю, наверное, вернулась бы.

Он поднял бровь.

— Вернулась?

— Да. — Я не верила своим словам, но они лились сами собой. — Потому что здесь хмель. И потому что ты не дал мне умереть, когда я болела. И потому что я не дала умереть тебе. Мы теперь связаны, Илья. Не только контрактом, не только свадьбой. Хмелем.

— Ты говоришь как моя бабка, — усмехнулся он.

— Может, это комплимент.

— Это правда.

Он допил чай, поставил чашку.

— Я не отпущу тебя, — сказал он. — Даже если ты захочешь уйти. Но я хочу, чтобы ты знала: если однажды ты скажешь, что уходишь по своей воле, без принуждения, без страха — я открою дверь сам.

— Ты блефуешь, — сказала я.

— Я не блефую никогда, — ответил он. — Запомни.

Он встал, пошел в спальню. Через минуту я услышала, как он включил душ.

Я сидела на кухне, смотрела на остывший