Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

За забором была темная полоса отчуждения — метров десять до трассы. Заросшая бурьяном и снова хмелем. Диким, колючим, который лез отовсюду. Я побежала по нему, не разбирая дороги. Стебли хлестали по ногам, путались, пытались сбить с ног.

Трасса. Асфальт. Свобода.

Я выскочила на обочину, оглянулась. Поселок остался за спиной. Впереди — ночная трасса, редкие фары проезжающих машин, темнота. Я достала телефон, начала набирать номер такси.

И в этот момент из темноты выехал черный внедорожник.

Он двигался без звука — как призрак. Фары были выключены, но я узнала его силуэт. Тот самый. Ильи.

Не может быть.

Я попятилась. Машина остановилась в двадцати метрах от меня. Дверь открылась. Из нее вышел Палыч — тот самый, которого я видела у отца. Лысый, с тяжелой челюстью. За ним — еще двое. Крупные мужчины в черных куртках.

— Полина Сергеевна, — сказал Палыч. Спокойно, без злобы. — Не надо так. Вернитесь в дом. Илья будет недоволен.

— Не подходите, — сказала я, пятясь к трассе. — Я вызову полицию.

— Не вызовете, — ответил Палыч. — Сети здесь нет. Глушилка.

Я посмотрела на телефон. Две полоски сети пропали. Ноль. Пусто.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Отпустите меня. Я ничего не сделала. Я просто хочу домой.

— Домой? — Палыч усмехнулся. — Ваш дом теперь там, где скажет Илья. Извините, Полина Сергеевна. Приказано доставить.

Он сделал шаг ко мне. Я побежала.

Не в сторону поселка — туда нельзя. Вдоль трассы, прочь от машин, в темноту. Я бежала, спотыкаясь, падая, поднималась. Мужчины бежали за мной — не спеша, как будто знали, что я не убегу. И я не убегала.

Через пятьсот метров, когда легкие разрывались от боли, а ноги подкашивались, я споткнулась о корень дерева, растущего у обочины, и упала лицом вниз. Гравий впился в щеку, в руки. Я попыталась встать, но ноги не слушались.

— Хватит, — сказал Палыч, нависая надо мной. — Илья едет. Не позорьтесь.

Он не трогал меня. Стоял рядом, и его люди стояли по периметру. Они не прикасались, не связывали, не били. Просто стояли и ждали. Как будто у них было все время мира.

А я лежала на холодной земле, в гравии, в собственной крови и слезах, и понимала, что проиграла.

Фары ослепили меня.

Черный внедорожник подъехал и остановился в двух метрах. Двигатель заглох. Дверь открылась. Тяжелые шаги по гравию.

Я не смотрела. Я лежала, уткнувшись лицом в землю, и считала до ста. Может, если я не буду смотреть, это станет не по-настоящему. Может, я проснусь. Может, это все сон — и хмель, и побег, и эти люди, и он.

— Полина.

Голос. Низкий, хриплый, спокойный. Голос, от которого меня трясло еще вчера.

Я не ответила.

— Полина, встань.

— Пошел ты, — прошептала я в землю.

Он подошел ближе. Я услышала, как гравий хрустит под его ботинками. Потом — его руки. Сильные, теплые, жесткие. Они обхватили меня за плечи и подняли, как куклу. Я не сопротивлялась — сил не было. Только тело дрожало, и я не могла это контролировать.

Он поставил меня на ноги. Я стояла, шатаясь, и смотрела куда-то в сторону. Не на него. Не могла на него смотреть.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я молчала.

— Посмотри, сказал.

Он взял меня за подбородок — грубо, жестко, пальцами, которые жгли кожу. Повернул мое лицо к себе.

Я смотрела в его черные глаза и ненавидела себя за то, что боюсь. За то, что слезы текут по щекам, смешиваясь с кровью от царапин. За то, что не могу вырваться.

— Бежать вздумала? — спросил он. В голосе не было злости. Только… любопытство. И что-то еще. Что-то темное, от чего у меня внутри все переворачивалось.

— Отпусти, — прошептала я.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет, Полина. — Он убрал руку с моего подбородка, но не отпустил плечи. — Ты теперь моя. Ты поняла это, когда я впервые тебя увидел. И когда ты смотрела на меня через лестницу. И когда зашла с чаем. И когда собрала рюкзак. Ты знала, что я тебя найду. Знала.

— Я ничего не знала, — сказала я, и голос мой сорвался. — Я не хочу быть твоей. Я не хочу этого. Отпусти меня, Илья. Пожалуйста, умоляю.

Он молчал. Смотрел на меня. Я видела, как его глаза скользят по моему лицу — по царапинам, по крови, по слезам. Как они задерживаются на каждой ссадине. Как темнеют.

— Ты поранилась, — сказал он. Не вопрос. — Хмель. Царапает больно. Я знаю.

— Отпусти, — повторила я.

— Нет. — Он шагнул ближе. Теперь между нами не было расстояния — я чувствовала его дыхание на своей щеке, запах дыма, одеколона и того же хмеля, который преследовал меня всю ночь. — Ты бежала. И я поймал тебя. Это игра, Полина. И я выигрываю.

— Это не игра, — прошептала я. — Это моя жизнь.

— А для меня игра, — ответил он. — И мне нравится, как ты в нее играешь.

Он обвел взглядом мои руки — исцарапанные, в крови, с порезанной ладонью, которую я все еще сжимала в кулак. Потом поднял глаза на мое лицо — следы от хмеля на щеке, на лбу, на подбородке.

— Беги еще, — сказал он. Голос стал ниже, почти шепотом. — Мне нравится, как ты оставляешь себя на моей территории.

Эти слова ударили меня под дых. Я почувствовала, как все внутри обрывается. Как последняя надежда — маленький огонек в груди — гаснет.

— Что ты со мной сделаешь? — спросила я.

— Отвезу домой. Обработаю раны. Накормлю. Уложу спать. А завтра мы продолжим разговор.

— И ты думаешь, я соглашусь?

— Ты уже согласилась, Полина. — Он коснулся пальцами моей щеки, провел по царапине. Больно, но я не дернулась. — Если бы ты не хотела быть моей, ты бы не бежала так отчаянно. Ты бы сдалась сразу. Но ты боролась. Ты царапалась, как дикая кошка. Ты оставила кровь на заборе, на трассе, на земле. Ты оставила себя на моей территории. И теперь я имею право забрать тебя.

— Это бред, — сказала я. — Ты сумасшедший.

— Возможно. — Он улыбнулся. Кривая улыбка, которая сделала его лицо еще более страшным. — Но сумасшедший, который будет о тебе заботиться.

Он обнял меня.

Я не ожидала. Думала, он ударит, свяжет, затащит в машину. Но он просто обнял — крепко, сильно, так, что мои руки оказались прижатыми к телу, а лицо — уткнувшимся ему в грудь. Я слышала, как бьется его сердце — ровно, спокойно. И как бьется мое — бешено, как у загнанного зверька.

— Не