Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

Чашка упала на ковер. Фарфоровая, тонкая, с золотым ободком — дорогая, из сервиза, которым Верещагин хвастался. Разбилась. Осколки разлетелись в стороны. Чай — горячий, темно-янтарный — залил ворс, оставил темное пятно, похожее на кровь.

Хмельной аромат ударил с новой силой — теперь горький, резкий, почти невыносимый. Я вдохнул так глубоко, что закружилась голова.

— Простите, — прошептала Полина, глядя на осколки. — Я не специально.

— Ты испугалась, — сказал я. Не вопрос. Утверждение.

— Да, — она подняла на меня глаза. В них блестели слезы — нет, не слезы, какая-то влажность, которая еще не пролилась. — Я испугалась. Но не чашки. Я испугалась того, что сейчас будет.

— А что будет?

— Вы потребуете меня.

Вот тут я впервые за долгое время опешил.

Она знала.

Она слышала? Или догадалась? Или просто чувствовала — как хмель чувствует опору, как растение тянется к свету, даже если живет в подвале?

— Я видел вывеску «ЧОП "Хмель"», — сказал я, усмехаясь. — Твой отец любит эту тему. Теперь я понимаю, почему.

— Полина, уйди немедленно! — взревел Верещагин. Он, наконец, поднялся с колен, лицо его было красным, мокрым, страшным. — Ты не понимаешь, что здесь происходит! Уходи в свою комнату и не выходи оттуда!

— Нет, папа. — Она не обернулась. Она смотрела на меня. — Я знаю, что происходит. Я не глухая. Вчера я видела, как этот человек смотрел на меня. Сегодня я услышала ваш разговор, когда спускалась по лестнице. Ты хочешь отдать меня ему, чтобы спасти свою шкуру.

Вот это удар.

Я смотрел на нее, на эту маленькую, рыжую, дрожащую женщину, которая стояла передо мной и говорила правду. Не кричала. Не плакала. Говорила. Как будто решала задачу, в которой нет правильного ответа, но нужно выбрать наименее болезненный.

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Я не попросил бы тебя, если бы ты была против.

— Ты бы взял силой, — ответила она. — Это одно и то же.

Я замолчал. Потому что она была права.

Мы стояли друг напротив друга. Верещагин за нашей спиной что-то бормотал, но я не слушал. Я смотрел в ее глаза — и видел там то, чего не видел в глазах ни одной женщины.

Смесь страха и вызова. Желание жить и готовность умереть. Любопытство и отвращение.

Все это вместе, замешанное на хмельном аромате, который поднимался от ковра, делало ее пьянящей. Как первую рюмку после долгой завязки. Как глоток холодной воды в пустыне. Как нож, который входит в тело и оказывается лекарством, потому что без него ты умрешь от заражения.

— Ты необычная, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — И это не комплимент.

— Почему?

— Потому что необычных женщин убивают первыми.

Я усмехнулся.

— Я не убиваю женщин.

— А сначала даешь им хмельной чай, чтобы они не боялись? — Она посмотрела на осколки чашки. — Мама говорила, что хмель — это растение двух лиц. С одной стороны — лекарство от бессонницы. С другой — колючий сорняк, который душит все, к чему прикасается. Вы похожи на хмель, Илья. Вы душите.

— Я душил только тех, кто этого заслуживал.

— А я заслужила?

— Еще нет.

Она сжала губы. Так сильно, что они побелели. Это движение мне понравилось. В нем была решимость, которую она, возможно, сама в себе не подозревала.

— Что будет, если я откажусь? — спросила она.

— Я убью твоего отца, — честно ответил я. — Не сразу. Сначала я отниму у него бизнес, друзей, здоровье. А потом — жизнь. Твоя мать останется без мужа, который платит алименты. Ты останешься без отца. И без денег. И будешь работать в своей кофейне на Невском до пенсии. Если, конечно, кто-нибудь не узнает, чья ты дочь. Люди с такими клеймами не живут долго.

Она побледнела. Я видел, как кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу почти прозрачной.

— Ты угрожаешь.

— Я констатирую факты. — Я скрестил руки на груди. — Выбор за тобой. И за твоим отцом. Но если честно, Полина, ты мне нужна живая и невредимая. Мертвая ты мне не нужна. Поэтому я не буду тебя насиловать, пытать, держать в подвале. Я предложу тебе сделку.

— Какую?

— Ты выходишь за меня замуж. Живешь в моем доме. Спишь в моей постели — когда я захочу. И делаешь вид, что это было твое желание. А взамен твой отец остается жив и при деле. Ты получаешь деньги, статус, защиту. Никто тебя не тронет. Никогда.

— А если я не захочу с тобой спать?

— Захочешь. — Я шагнул к ней так близко, что она уперлась спиной в стол. — Не сразу. Но захочешь. Потому что я умею ждать. И умею убеждать.

Я взял в руки прядь ее волос, выбившуюся из пучка. Рыжие, с медным отливом, с тем самым хмельным запахом, который она принесла с собой. Провел между пальцев — мягкие, как шелк, и вьющиеся, как стебли хмеля вокруг забора.

Она не отстранилась. Не дернулась. Стояла и смотрела мне в глаза, и я видел, как внутри нее борется то, что она считает правильным, и то, что она считает неизбежным.

— Ты пахнешь хмелем, — сказал я. — Всегда?

— Это моя особенность, — ответила она. Голос сел, стал хриплым. — Я принимаю отвар для успокоения. С двенадцати лет. Он въелся в кожу.

— Как татуировка, — кивнул я, показал ей свое запястье, где хмель впивался в вены. — У нас есть кое-что общее, Полина.

— Общее? — она усмехнулась, и в этой усмешке я впервые увидел не страх, а злость. — Ты хочешь купить меня, как покупают вещь. У нас ничего общего.

— Ошибаешься. — Я отпустил прядь, и она упала на плечо. — Мы оба знаем, что такое предательство. Твой отец предал тебя и твою мать. Мои родители предали меня. Оба. Я не видел отца — он умер. Мать сдала в интернат. Я вырос без любви. Ты выросла без отца. Мы оба — сорняки, которые никто не хотел поливать. Но знаешь что? Сорняки живут дольше. Они цепляются за жизнь. Как хмель.

Я знал, что говорю слишком много. Я не привык открывать душу, тем более перед дочерью врага. Но в ней было что-то такое, что вытаскивало из меня слова. Как будто она нажимала на невидимые кнопки, о существовании которых я не подозревал.

— Ты говоришь это, чтобы я поверила, что мы похожи, — сказала она. — Чтобы я согласилась.

— Я говорю это, потому что это правда, — ответил я. — А правда, Полина, — это единственное, что я не вру. Я не вру никогда. Это моя слабость и моя