Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева

сидел за столом — массивным, дубовым, с резными ножками, которые стоили больше, чем его первая машина. Он пытался изобразить спокойствие, но его пальцы, лежащие на столешнице, дрожали. Пальцы крысы, которая поняла, что сыр в мышеловке, а бежать уже поздно.

— Илья, — сказал он, и голос его сел на второй ноте. — Я не ждал тебя так рано. Мог бы позвонить. Мы бы встретились в ресторане, обсудили...

— Заткнись, — сказал я, не повышая голоса.

Он заткнулся. Хорошая крыса. Обучаемая.

Я подошел к столу, вынул из внутреннего кармана куртки папку — черную, кожаную, с застежками-молниями. Бросил на стол. Папка шлепнулась тяжело, как мокрый мешок с песком. Верещагин вздрогнул. Теперь дрожали не только пальцы — его колени под столом ходили ходуном. Я видел это, потому что стул, на котором он сидел, был с низкой спинкой, и его позвоночник выдавал каждое движение, каждую судорогу страха.

— Что это? — спросил он, не решаясь открыть.

— Твоя смерть, — спокойно ответил я. — Или твое спасение. Смотри.

Я сел напротив него, в кресло для посетителей — кожаное, удобное, с подлокотниками. Скрестил ноги, руки положил на подлокотники. Поза короля, который смотрит на казнь. Или на помилование. Еще не решил.

Верещагин открыл папку дрожащими пальцами.

Я наблюдал за его лицом, когда он читал.

Первая страница — распечатка перевода на криптокошелек. Двадцать тысяч долларов. Получатель — подставная фирма в Эстонии, за которой стоит его личный помощник Колян Беленький. Верещагин побелел, но не смертельно. Еще жил.

Вторая страница — скриншоты переписок с наемниками, которых он нанял для поджога. «Склад на окраине, товар — хмель. Сжечь дотла. Водилы — стволы на месте». Верещагин сглотнул. Адамова яблоко дернулось, как у петуха перед тем, как ему свернут шею.

Третья страница — показания Коляна. Тот подписал, что Верещагин лично отдал приказ об убийстве моих водителей. Подписал у меня в подвале, после того как Палыч «поговорил» с ним полчаса. Колян теперь сидит в моем гараже на цепи и ждет, когда я решу, что с ним делать. Пока что жив. Пока что.

— Это... это фальшивка, — прошептал Верещагин, но голос его был как у комара, которого придавили пальцем. — Колян меня подставляет. Он вор, я давно знал.

— Колян твоими руками жрал, — сказал я. — Заткнись. Это не суд, Сережа. Здесь не адвокаты работают. Здесь работаю я. И я знаю, что ты кинул меня. Ты сжег мой склад. Ты убил моих людей. Ты нарушил договор, который мы скрепили кровью три года назад.

Я подался вперед, и Верещагин инстинктивно отшатнулся. Стул скрипнул, он чуть не упал — поймал равновесие, но его лицо стало серым, как старая простыня.

— За это, Сережа, я должен тебя убить, — сказал я. Тихо. Ласково почти. — Ты знаешь правила. Ты их принимал. Предательство — смерть.

— Илья... — он зашептал, залепетал, замахал руками. — Илья, я заплачу. Я отдам все. Бизнес, дом, машины. Я уйду. Ты меня никогда не увидишь. Только не убивай. Пожалуйста. Пожалуйста, Илья.

Он молил.

Сергей Верещагин, который когда-то был грозой района, который держал в страхе мелких бандитов и продажных ментов, сидел передо мной, размазывал слезы по щекам и молил о пощаде. Жалкое зрелище. Я почти разочаровался. Я люблю, когда жертвы бьются до конца. А этот рассыпался как гнилой орех.

Я выдержал паузу. Люблю паузы. Они делают людей еще более покладистыми. Верещагин за секунду успел постареть на год — морщины прорезались глубже, плечи обвисли, глаза стали пустыми.

— Я не буду убивать тебя, Сережа, — сказал я наконец.

Он выдохнул. Так громко, что я услышал. Облегчение, смешанное с недоверием, залило его лицо красными пятнами.

— Не буду, — повторил я, накручивая на палец нитку от развалившейся обивки кресла. — Потому что убить тебя — это слишком просто. Слишком быстро. Ты умрешь через минуту, и все. А я хочу, чтобы ты мучился. Чтобы ты помнил. Чтобы каждое утро, просыпаясь, ты понимал, что сегодня ты не умрешь только потому, что я так решил. И каждую ночь, засыпая, ты будешь благодарить меня за то, что ты еще дышишь.

— Что ты хочешь? — спросил Верещагин.

Теперь в его голосе не было мольбы. Была пустота. Пустота человека, который понял, что торговаться бесполезно.

Я улыбнулся. Улыбка вышла кривая из-за шрама, но мне было все равно. Я не улыбаюсь для красоты.

— Я хочу, чтобы ты отдал мне дочь.

Тишина.

Я люблю, когда после моих слов наступает тишина. Это значит, что я сказал правильные слова. Слишком правильные, чтобы на них можно было ответить сразу.

Верещагин замер. Его лицо сделалось белым — не серым, а именно белым, как бумага, на которой я напечатал его смертный приговор. Глаза расширились, рот открылся, но ни звука не вылетело. Он похож был на рыбу, которую вытащили из воды и бросили на песок — хватает воздух, но воды нет, и жизнь уходит через жабры.

— Что... что ты сказал? — прошептал он наконец.

— Ты слышал, Сережа. — Я наклонился вперед, положил локти на стол, сцепил пальцы в замок. — Я не требую денег. Деньги у меня есть. Я не требую бизнеса. Я отожму его сам, когда захочу. Я требую Полину. Твою дочь. Она станет моей женой.

— Ты сошел с ума, — выдохнул Верещагин.

— Возможно, — кивнул я. — Но это не отменяет моего требования.

— Она... она ребенок! — Он вскочил со стула. Стул упал, грохнул об пол, но я даже не моргнул. — Ей двадцать три! Она не для этого! Она не для тебя, Илья! Она учится, она хочет жить своей жизнью, она...

— Я сказал, — мой голос упал до шепота, и Верещагин замолчал на полуслове. Осел. Сесть было не на что — стул валялся на полу, и он стоял, держась за край стола, как за спасательный круг. — Я сказал, Сережа, что ты отдашь мне Полину как жену. И тогда я забуду, что ты крыса. Я оставлю тебе жизнь. Я оставлю тебе кусок бизнеса. Ты будешь работать на меня. И каждое утро будешь просыпаться с мыслью, что твоя дочь спит в моей постели.

— Нет... — Он замотал головой. — Нет, Илья. Что угодно, только не это. Она не виновата. Она не знает...

— Она — твоя кровь, — перебил я. — Ты отвечаешь за нее. За то, что она выросла. За то, что она сейчас здесь. Ты кинул меня, Сережа, и теперь расплачиваешься самым ценным, что у тебя есть. А самое ценное у тебя — это не бизнес, Сережа. Это Полина.

Я увидел, как в его глазах что-то сломалось. Какая-то