Вкус серебра - Хелен Скотт

— Я гадал, когда ты найдёшь сюда дорогу.

— Ты должен быть мёртв, — сказала я ровно, почти буднично.

— Смерть… вещь договорная, когда застреваешь между мирами. — Ваэн шагнул ближе к поверхности своего зеркала, и я увидела цену его существования, вытравленную в каждой линии лица. — Я сделал выбор. Отказался от смертности, чтобы стать хранителем. Чтобы удержать миры раздельно после того, что мы едва не выпустили на волю.

— Ты украл мои воспоминания.

— Я спас тебе жизнь. — Его ладони прижались к стеклу. — Ты сжигала себя заживо, Ауреа. Связывание со змеем поглотило бы тебя полностью. Я дал тебе шанс вырасти человеком, выбрать собственный путь, когда ты станешь достаточно взрослой, чтобы понимать последствия.

— Ты не дал мне ничего. — Серебряный огонь заиграл по моим рукам, просвечивая сквозь ткань ночной сорочки. — Ты оставил меня сломанной, зависимой, беззащитной перед теми, кто захотел бы меня использовать.

— Я оставил тебя живой. — Облик Ваэна стал чуть плотнее. — Чего связывание не позволило бы. Я признаю, сделка оказалась жестче, чем я предполагал. Каждый раз, когда твоя связь с Сильвиром усиливалась настолько, что ты могла вспомнить, каждый раз, когда ты слишком долго смотрела в зеркало, каждый раз, когда слышала его голос во сне, магия сбрасывала тебя. Иногда через день, иногда через месяцы. Мелора просыпалась и находила тебя растерянной, испуганной, не понимающей, почему ты носишь серебряные перчатки или почему зеркала занавешены.

Пробуждающий Аккорд взвился вокруг нас, и внезапно рядом оказался Сильвир — его образ возник сразу в дюжине зеркал. Его присутствие принесло тепло в холодную палату, звёздный свет, уравновешивающий жёсткое сияние кристалла.

— Ваэн. — В его голосе звучали века едва сдерживаемой ярости. — Всё играешь в хранителя, как я вижу.

— А ты всё играешь в пленника? — Отражение Ваэна улыбнулось без тени юмора. — И как, получается?

— Хватит. — Я шагнула между их зеркалами; мои метки вспыхнули так ярко, что отбрасывали тени. — Оба.

Два существа, формировавшие мою жизнь с противоположных сторон, замолчали. Они смотрели на меня с выражением, где страх и надежда смешивались поровну.

— Я пришла сюда за ответами, а не за очередной перепалкой между заботливыми мужчинами, уверенными, что знают, как для меня лучше. — Я медленно повернулась, обращаясь ко всем отражениям сразу. — Так скажите правду. Всю. Кто такой на самом деле Багровый?

Отражение Ваэна дрогнуло, став менее плотным.

— Предостережение. Зеркальный Принц, который любил свою Зеркальную Странницу настолько сильно, что убил её, чтобы украсть её силу. Он думал, это освободит его от уз, позволит переходить между мирами по собственной воле.

— Вместо этого, — продолжил Сильвир мрачно, — он превратился во что-то, питающееся отражениями. Самой сущностью того, что показывают зеркала. Он десятилетиями становился сильнее, подпитываясь каждым запрещённым зеркалом, проданным на чёрном рынке, каждым взглядом в прошлое, за который отчаявшиеся готовы платить.

— И теперь он идёт за мной. — Это было не вопросом.

— Он идёт за нами, — поправил Сильвир. — За нашей связью. Он хочет извратить её, превратить в ту же паразитическую связь, какую создал со своей убитой Зеркальной Странницей. Сделать тебя проводником своей силы вместо твоей собственной.

Температура в палате упала. Моё дыхание превратилось в пар, а зеркала начали мутнеть по краям. Но это был не холод. Это была тьма, просачивающаяся сквозь отражения, как масло сквозь воду.

— Не стоило произносить о нём вслух, — сказал Ваэн; его облик начал меркнуть. — В таких местах имена обладают силой. Произнести его имя…

Смех эхом разнёсся по палате. Не из зеркал — из промежутков между ними, из невозможных зазоров, где отражение превращалось во что-то иное. Тьма стала распространяться быстрее, пожирая кристальную ясность, пока в стекле не остались одни тени.

— Багровый выступает, — сказала я; фрагменты понимания складывались. — Вот что ты пытался мне сказать, да? Он не просто соблазняет и не просто развращает. Он заставляет людей желать собственного падения. Играет на их глубочайших желаниях и страхах, пока они сами не приглашают его войти.

Ваэн кивнул; его отражение уже едва различалось.

— Он показывает тебе то, чего ты хочешь больше всего, а потом просит совсем небольшую цену. Чуть-чуть силы. Небольшой компромисс. Одно крошечное предательство всего, что ты когда-то считала священным.

Зеркала вокруг начали трескаться. Не чистыми линиями, как прежде, а рваными разломами, из которых сочилось нечто — не свет и не тьма, а отсутствие и того и другого. Сквозь трещины я увидела движение: нечто огромное, багровое и терпеливое, скользящее между мирами.

— Он здесь, — сказал Сильвир; его множественные отражения начали мерцать. — В зеркалах. Во дворце. Он ждал, пока ты ослабишь бдительность.

Все зеркала палаты зазвучали одновременно — но это была уже не гармония Пробуждающего Аккорда. Это была иная мелодия, контрпеснь, созданная, чтобы искажать, скручивать, превращать красоту в голод. От звука ныли зубы, а серебряные метки на коже жгло.

Но под ней я услышала другое. Призрачную мелодию, которую Сильвир научил меня различать. Настоящую песнь зеркал — древнее, чем порча Багрового, сильнее его жажды.

Я начала напевать.

Звук, вышедший из меня, был не совсем человеческим. В нём звучали обертоны, невозможные для смертного горла, частоты, резонирующие с кристаллом вокруг. Зеркала откликнулись: трещины начали затягиваться, тьма отступала к краям восприятия.

— Умный маленький огонёк, — в голосе Сильвира звучали и гордость, и страх. — Но он сильнее любой песни.

— Тогда нам придётся быть сильнее его. — Я положила ладони на ближайшее зеркало, чувствуя, как призрачная мелодия течёт через меня в кристаллическую сеть. — Нам обоим. Вместе.

Палата содрогнулась. Все зеркала загудели в идеальной гармонии, и где-то в темноте между отражениями нечто багровое и древнее начало кричать.

Настоящая битва только начиналась.

Крик из темноты между отражениями стал громче, превращаясь во что-то, что едва можно было назвать звуком — скорее ощущение стекла, скрежещущего о кость. Ладони горели там, где касались зеркала; призрачная мелодия текла сквозь меня, как расплавленное серебро.

— Как ты смеешь? — Голос Багрового поднялся из трещин, густой и ужасный, как выдержанное вино, смешанное с кровью. — Ты, полувыученный ребёнок, играешь с силами, выходящими за пределы понимания?

Тьма сгустилась в форму, на которую было больно смотреть прямо. Не совсем человек, не совсем змей — нечто, когда-то бывшее и тем и другим и теперь не являющееся ни тем, ни другим. Багровый свет сочился из ран, которые могли быть глазами, могли быть ртами, могли быть порталами куда-то ещё.

— Я не играю. — Мой голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. Призрачная мелодия усилилась, и я позволила ей направлять мои слова. — Я