Вкус серебра - Хелен Скотт

— Спасибо, — выдохнула я, задыхаясь.

Она крепко сжала мою руку — один раз — и исчезла в потайном проходе. Стена за ней сомкнулась почти бесшумно.

Мелора стояла у окна, плечи напряжённо выпрямлены. Она резко обернулась, когда я вошла; облегчение мелькнуло на её лице и тут же сменилось новой тревогой.

— Слава древним богам, — прошептала она. — Когда стража пришла с проверкой и не нашла тебя, я сказала, что ты в уборной, но они скоро вернутся.

— Сколько у нас времени?

— Минуты. А может, и меньше. — Она быстро подошла ко мне, взглядом оценивая разорванную сорочку, босые ноги, серебряные метки, теперь заметно сияющие сквозь ткань. — Дитя, что произошло? Зеркала по всему дворцу на мгновение обезумели… пели, кричали, а потом — тишина.

— Багровый. — Само имя заставило её вздрогнуть. — Он здесь. В зеркалах. И Ваэн. Ваэн жив. Он застрял между мирами, как Сильвир, но иначе.

Лицо Мелоры побелело.

— Твой брат? Это невозможно. В летописях…

— Летописи лгут. — В коридоре раздались шаги. Несколько пар. Быстро приближаются. — Помоги мне. Пожалуйста.

Без колебаний Мелора схватила чистую ночную сорочку из шкафа и практически сорвала с меня испорченную. Серебряные метки пылали по рукам — скрыть их было невозможно — но она накинула на мои плечи тёплую спальную шаль, уложив её так, чтобы прикрыть самое яркое сияние и при этом выглядеть естественно.

— В постель, — приказала она, подталкивая меня. — Ты больна. В жару. Потому и выглядишь встревоженной.

Я рухнула на матрас как раз в тот момент, когда дверь распахнулась без стука и предупреждения. Вошли трое стражников во главе с тем же капитаном. Его взгляд быстро обвёл комнату, отмечая каждую деталь.

— Леди Солис, — произнёс он официально. — Мы проводим проверку безопасности. В нижних уровнях произошёл… инцидент.

— Как видите, — спокойно ответила Мелора, — моя внучка нездорова. Магическое потрясение сказалось на её состоянии, что неудивительно, учитывая чувствительность её рода к подобным явлениям.

Взгляд капитана задержался на мне. Я позволила векам полуопуститься, дыша поверхностно, будто в лихорадке. Сквозь ресницы я увидела, как он заметил треснувшее зеркало, всё ещё тихо гудящее отголоском Пробуждающего Аккорда.

— Зеркало, — медленно произнёс он. — Оно повреждено.

— С самого начала резонанса, — гладко ответила Мелора. — Когда всё это началось. Разве ваши люди не доложили?

Пауза затянулась. Капитан явно подозревал больше, чем говорил, но без доказательств — и при спокойной уверенности Мелоры, будто всё в порядке — у него почти не оставалось выбора.

— Принц Алдрик желает видеть леди Солис на рассвете, — наконец произнёс капитан. — Убедитесь, что к тому времени она… оправится.

Они вышли, но я услышала, как капитан выставил у двери двух стражников. Теперь мы действительно были заперты.

Когда их шаги стихли, я села, встретившись взглядом с тревожными глазами Мелоры.

— На рассвете, — тихо сказала я. — Что бы ни задумала Корона, это случится завтра.

В треснувшем зеркале мелькнули серебряные волосы. Сильвир был там — размытый по краям, но присутствующий, продолжающий своё безмолвное бдение. Наши взгляды встретились через невозможное расстояние, и я увидела в его звёздных глазах отражение собственной решимости.

Завтра всё изменится.

Глава 20. Ауреа

Служанки пришли на рассвете с вызовом от принца Алдрика; их лица были безупречно бесстрастны, пока они раскладывали сложный придворный наряд. Тёмно-фиолетовый шёлк, ловящий свет, как жидкая тень, серебряная вышивка узорами, от которых мои метки под кожей начинали покалывать.

Маскарад, сообщили они с отточенной деловитостью. Способ принца отметить «урегулирование недавних магических беспорядков».

Будто закрыв лица, можно скрыть то, во что мы все превратились.

Пальцы Мелоры перебирали мои волосы, вплетая серебряные пряди, которых ещё вчера не существовало, в сложные косы, призванные скрыть их неестественное сияние. Её прикосновения были нежны, но руки дрожали, и я заметила, как она украдкой вытирает глаза, думая, что я не смотрю.

— Семнадцать раз, — вдруг сказала она едва слышно.

Мои руки замерли над шкатулкой с украшениями.

— Что?

— Столько раз мне приходилось наблюдать, как ты забываешь его. Семнадцать раз за четырнадцать лет. — Щётка в её руке дрогнула. — В первый раз ты помнила три месяца. Тебе было восемь, и каждую ночь ты плакала у зеркал, умоляя Сильвира ответить.

Признание повисло между нами, как лезвие.

Я повернулась на табурете перед туалетным столиком, чтобы смотреть на неё прямо, видя тяжесть всех этих «сбросов», прорезавшую морщины вокруг её глаз.

— Три месяца, — повторила я, ощущая вкус утраты. — Я знала его три целых месяца… а потом…

— А потом однажды утром ты проснулась и спросила, почему руки странно ощущаются в перчатках. — Голос Мелоры сорвался. — Ты посмотрела прямо в зеркало — как на обычное стекло. Ни узнавания, ни тоски. Ничего. Словно эти три месяца хирургически вырезали из твоего разума.

— И ты позволила этому случиться.

— Я помогла этому случиться. — Это признание словно состарило её ещё на десятилетие. — Сама смешивала травы. Произносила слова, запирающие эти воспоминания. Держала тебя, пока ты засыпала, всё ещё шепча его имя, зная, что проснёшься уже без этой части себя.

Я хотела кричать на неё. Хотела обвинять в предательстве и украденных выборах. Но, глядя на неё сейчас, видя вину, которая разъедала её больше десяти лет, я чувствовала только усталость.

— А второй раз?

— Шесть недель. Тебе было девять. — Мелора снова принялась за косы; пальцы её стали ровнее, словно признание уже несло облегчение. — Ты научилась лучше это скрывать, притворяясь, что не видишь его в каждом отражении. Но я знала. Матери всегда знают, когда дети что-то скрывают.

— Ты мне не мать.

— Нет, — тихо согласилась Мелора. — Но я любила тебя как мать. И до сих пор люблю, несмотря на всё, что причинила тебе во имя этой любви.

Она закрепила в косах серебряную розу — её кристальные лепестки ловили утренний свет. Та самая невозможная роза, что появилась на моей подушке, теперь служила украшением. Мост между мирами, носимый как декор.

— В третий раз — всего две недели, — продолжила Мелора; голос её стал пустым, будто она перечисляла собственные грехи. — Тебе было десять. Я уже лучше распознавала признаки: как ты задерживалась у луж, как выводила узоры на запотевших окнах. Тогда ты сопротивлялась забыванию. Пыталась писать себе записки, прятать напоминания. Я нашла их все, конечно.

— Конечно. — Горечь всё же прорезалась в голосе, несмотря на усталость.

— Четвёртый раз длился всего день. Тебе было одиннадцать. Ты проснулась от сна, крича его имя с такой мукой, что я… — Она замолчала, тяжело сглотнув. — Я усилила дозу. Сделала так, чтобы забывание укоренилось глубже.

Каждое признание ложилось новой тяжестью на грудь