Сыночек в подарок, или Станьте моим мужем, босс! - Алекса Гранд

Ни одна из женщин не решается нарушить угрожающую тишину. Но я не собираюсь щадить ничьи чувства.

Перекатываюсь с пяток на носки и обратно и интересуюсь с напускным безразличием.

— А что будем делать, если ребенок не мой?

Резникова-старшая испуганно охает. Моя мать укоризненно вздыхает. А Карина стремительно бледнеет, по цвету сравниваясь с кипенно-белым полотном, и накрывает ладонями живот.

Я уверен, что сейчас она изобразит судороги или внезапный приступ боли, поэтому действую на опережение.

— Давай только без дешевых спектаклей, ладно, Карина? Я урезаю твое содержание. Деньги на счету будут копиться до тех пор, пока анализы ДНК не подтвердят, что ты носишь под сердцем моего наследника.

После моего безжалостного выпада становится еще тише. Если это вообще реально.

Я слышу, как гулко долбит в висках. Таскаю ноздрями разреженный воздух. И ненавижу раскачивающуюся из стороны в сторону девушку всеми фибрами своей черной души.

Ничего не могу с собой поделать. Моя неприязнь настолько лютая, что об нее можно пораниться до крови.

— Марк, что ты такое говоришь? Разве этому мы учили тебя с отцом?

Пытается привстать в кресле мама, но я осекаю ее резким движением и прощаюсь с жалкими остатками контроля.

— Ты очень меня разочаровала, мам. Я снисходительно относился к твоим капризам, терпел странные выходки и списывал все на твою чрезмерную к нам любовь. Но это уже слишком. Моей ноги в этом доме не будет, пока ты не извинишься перед Аней и не получишь ее прощение.

Я твердо выношу давно созревший в голове вердикт и выметаюсь из этого вертепа с грохотом. Шваркаю дверью так, что должна осыпаться штукатурка. И с пробуксовкой срываюсь с места, не щадя резину.

К себе ехать не хочу. Не вывезу опустевшую с уходом Ани квартиру и стопудово буду гонять на повторе болезненные воспоминания. Поэтому мчу туда, где меня не ждут, но точно поддержат.

— Марк? Что-то случилось? — невеста брата смотрит на меня с легко читаемой тревогой и удивлением.

Я же дергаю плечом и криво усмехаюсь.

— Мама моя случилась. Ага.

— Она у вас… экстравагантная женщина, да. Проходи, скорее. Замерз, наверное? На улице минус двадцать, а ты в одной кожанке.

Не задавая лишних вопросов, Ника отмирает и отступает в сторону, пропуская меня внутрь. Суетится так, как будто я здесь самый дорогой гость.

Протягивает полотенце, чтобы я мог просушить промокшие от снега волосы. Достает мягкие тапочки. И помогает повесить куртку в шкаф.

Подталкивает меня вперед, словно я маленький. И силой, откуда она у нее только берется, усаживает на диван в кухне.

Порхает между холодильником и плитой, как экзотическая бабочка. Выдвигает шкафчики. Засыпает в турку молотые кофейные зерна. И за каких-то пару минут выставляет на стол мясную нарезку, три вида сыров, фрукты.

Подогревает в микроволновке куриные ножки и отварной картофель. Раскладывает еду по тарелкам. И окружает меня той заботой, которой совсем недавно окружала Аня.

Хреново становится так, что хочется выть.

— Плохо все, да?

Сочувственно спрашивает Вероника и осторожно гладит мою ладонь.

За этим занятием нас и застает Гордей. Расслабленный после душа, в болтающихся на бедрах штанах, брат сгребает свою женщину в охапку и нежно целует ее в шее, ничуть меня не стесняясь.

Меня же от такого проявления чувств опаляет непрошеной завистью.

Одиночество ощущается острее.

— Чего такой хмурый, малой? И что ты вообще у нас делаешь?

— Мешаю? Могу свалить.

— Да не кипятись ты. Рассказывай, что стряслось.

— Карина беременна. Может быть, от меня. Хрен его знает. Ане не говорил. Хотел ДНК дождаться. А мама все на нее вывалила на юбилее. Прикинь?

— Мда-а-а. Дела-а-а.

Подавившись кислородом, шумно высвистывает брат и по-свойски треплет меня по плечу.

— Ладно, прорвемся. И не из такой задницы выгребались. Ешь давай, остывает. Ника старалась, готовила.

С этими словами Гордей падает напротив меня и усаживает Веронику к себе на колени. Я же задумчиво кошусь на кружку с кофе, прочищаю горло кашлем и нервно тарабаню пальцами по столу.

— А крепче есть что-нибудь в этом доме?

Хочу напиться до розовых соплей. И забыться.

Глава 26

Аня

— Солнышко, доброе утро. Вставай.

Я аккуратно треплю сынишку за плечо и жду, когда он распахнет сонные глаза.

От затапливающей меня нежности щемит за грудиной. И я поддаюсь порыву и взъерошиваю Ванькины густые волосы.

Ребенок у меня замечательный. Вчера, когда Марк помог поднять вещи и уехал, Ваня не задал ни единого вопроса, хоть любопытство легко читалось у него на лбу.

Он всеми силами старался меня растормошить. Рассказывал забавные истории из школы, лишь бы я улыбнулась. Вытаскивал меня на прогулку с Марли вечером. И безропотно мыл свою тарелку после ужина.

А потом мы долго лежали в его комнате. Я читала сказку о мальчике, который выжил. Храбрилась. И старалась не думать о том, что моя жизнь снова пошла прахом.

Иллюзии развеялись в сизый пепел. Рассыпался воздушный замок. Осталась лишь угольная пыль.

— Доброе утро, ма.

Широко зевнув, сыночек сладко потягивается в постели и медленно вылезает из-под одеяла. Трет слипающиеся веки и нехотя бредет в ванную.

Иван терпеть не может ранние подъемы. Так же, как я.

Спустя десять минут мы размещаемся на угловом диванчике в кухне. Молча поглощаем приготовленную мной кашу. Первую порцию я отправила в урну, потому что безбожно ее пересолила. И пьем сладковатый чай.

А потом толкаемся в тесном коридорчике у небольшого шкафа. После просторных хором Северского, арендованная мной квартирка кажется крохотной.

Но я радуюсь этому жилью, как манне небесной. Находиться с Марком в закрытом помещении, пропитываться его запахом и скучать по невесомым дразнящим прикосновениям после того, что произошло на юбилее его отца — выше моих сил.

Переживаю наше расставание остро. Поэтому на улицу выхожу в растрепанных чувствах, поправляю синий вязаный шарф, замотанный вокруг шеи, и жадно глотаю морозный воздух.

Прохлада остужает внутренности, но ненадолго.

В пяти метрах от подъезда стоит Марк. В одной лишь черной толстовке и черных же джинсах. Одной рукой он поправляет съехавший набок капюшон. Второй прижимает к себе огромный букет бледно-розовых пионов.

При виде него мои щеки начинают пылать. Волнение прокатывается от макушки до пяток, захлестывая все мое существо. И пальцы начинают мелко дрожать.

Я все еще испытываю к нему и необъяснимый трепет, и безоговорочную любовь, которую не получается выкорчевать из сердца, как ни стараюсь. И это расшатывает меня окончательно.

— Привет, Ань.

Северский произносит несмело, как будто боится, что я могу сбежать, и