Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! - Елена Коломеец

— Дитя мое, да что же это за чудо такое? — ахает седая старушка, опираясь на палку. Ее глаза, подернутые дымкой, светятся неподдельным восторгом. — Водяная душа! Давно я такую не видела.

— Тише, Нара, не спугни, — мягко одергивает ее женщина лет сорока, с добрым усталым лицом и стянутыми в тугой пучок темными волосами. Она поворачивается ко мне улыбаясь. — Сестра, не пугайся нашего любопытства. Ты должна понимать, для нас, рожденных в пыли степей, вода — это жизнь.

— На юге, в пустынях, за одного такого духа отдают табун лучших скакунов и мешки с самоцветами, — добавляет другая, помоложе, с глазами цвета спелого винограда и браслетами из бирюзы на запястьях.

Льдинка счастлив. Он купается во внимании, важно выпрямляется, и чешуйки переливаются в луче света, падающем свыше. Над его головой рассыпается фонтанчик из крошечных сверкающих ледяных бриллиантов, и тут же раздается дружный вздох восхищения. Женщины замирают, зачарованные. Льдинка доверчиво подставляет спинку, и десятки осторожных пальцев касаются его прохладной чешуи.

Но дорога была долгой и жаркой, малышу нужно отдохнуть. С важным видом он разворачивается и неспешно уползает в свой влажный мох, оставив после себя вздохи умиления и ощущение чуда. Мой маленький друг, уже не первый раз помогает мне.

Пожилая настоятельница, наблюдавшая за всей сценой молча, теперь подходит ко мне.

— Добро пожаловать в наш дом, дитя. Долог или короток будет твой визит, но с благословения Первоматери, ты принесла нам чудо. Ты, верно, хочешь отдохнуть с дороги? Ты же не можешь спрятаться в мох, — с улыбкой говорит она, глядя на уютно устроившегося в горшке Льдинку.

Меня провожают в комнату. Я внутренне готовлюсь к аскетичной, голой келье с каменными стенами и с жесткой лежанкой. Да, каменные стены присутствуют, но они чистые и гладкие на ощупь. Кровать с толстым тюфяком и мягким одеялом простая, но крепкая. Есть небольшой столик, табурет, вешалка для одежды. Ничего лишнего, но все продумано для уединения и покоя.

Одна из жриц, представившаяся Халлой, помогает мне устроиться. У нее тонкие руки и пальцы, и расходящиеся морщинки-лучики у глаз.

— Комнаты здесь только для сна и уединения, — объясняет она. — Все остальное время сестры проводят в общих залах, за трудом или молитвой. Умывайся, переодевайся и пойдем обедать.

Обед проходит в большой, прохладной трапезной. Еда простая, знакомая по храму у озера: овощи, фрукты, зерновые лепешки, сыр, мед. Вообще, я люблю и рыбу, и мясо, но, по крайней мере, пока обхожусь, тем, что есть. Ем молча и чувствую, как напряжение последних дней понемногу начинает отпускать. Что ж, идти мне все равно некуда, а тут, кажется, неплохо. Похоже, я остаюсь.

Дни текут медленно, плавно, подчиняясь тихому ритму обители. Черная, обжигающая рана в груди, оставленная предательством и ложью, потихоньку затягивается. Не исчезает, нет, шрам останется навсегда, но перестает кровоточить с каждым вздохом.

Я много работаю. Чаще всего в удивительном огороде в самом сердце скалы. Он спрятан от палящего степного солнца под естественным каменным сводом, куда через расщелины проникает свет. Здесь влажно, прохладно и пахнет землей. Пропалываю грядки, поливаю растения из узкого ручейка, что бежит прямо по камню. Рядом, на прохладной влажной земле, ползает Льдинка. Он обожает это место.

Со мной почти всегда Халла. Мы работаем молча, и это молчание не давит, а, наоборот, лечит. Мы подружились. Ее спокойствие, ее молчаливая уверенность действуют на меня лучше любых лекарств.

Как-то раз, работая рядом, я рассказываю ей о своем саде. О яблонях, о пряных травах, о старом колодце. Говорю с болью, но и с нежностью. Замечаю, что Халла замирает, ее руки перестают работать, лицо становится напряженным, каким-то отрешенным. Наверное, устала.

— Давай отдохнем, — предлагаю я.

Мы садимся на большой, гладкий, нагретый за день камень, прислоняемся спинами к прохладной стене. Я запрокидываю голову, чтобы снять напряжение с шеи, и расшнуровываю ворот платья. На груди покачивается деревянный амулет, тот самый, что дала мне матушка София.

Халла смотрит на него, и ее глаза снова становятся странными, пристальными.

— Красивый амулет, — тихо говорит она. — Кажется, я такой уже видела у одной знакомой. Или знакомого.

Ее голос звучит сдавленно. Меня охватывает смутное беспокойство, я хочу ее расспросить, но в этот момент раздается мелодичный звон колокола, созывающий на вечернюю трапезу. Момент упущен.

После ужина часть женщин расходится, а другие собираются в большом зале. Кто-то играет в сложную настольную игу, напоминающую го. Кто-то тихо беседует, кто-то читает. Я беру свою книгу, ту самую, что подарил Вахо, и устраиваюсь в углу, где последний луч заходящего солнца падает из светового колодца, создавая идеальное светлое пятно для чтения.

Я давно уже читаю ее с настоящим интересом. Узнаю об истории Иргуина, о его обычаях. Мир, который сначала казался мне враждебным и чужим, понемногу начинает обретать глубину и смысл. Это немного похоже на чтение художественной книги или изучение правил какой-то игры.

Халла сидит рядом и шьет. Мы изредка перебрасываемся словами. Но через некоторое время я понимаю, что она уже не шьет, а смотрит на книгу. Я перелистываю старые, пожелтевшие страницу. И вижу детский рисунок на полях. Кривые, неумелые линии, но в них угадывается силуэт виноградника, маленький домик под красной крышей, две фигурки взрослых и одна — поменьше, детская.

Я улыбаюсь про себя. Дети везде одинаковы.

— Смотри, наверное, это рисовала… — начинаю я.

Но я не успеваю договорить. Халла резким движением выхватывает книгу у меня из рук. Пристально, жадно вглядывается в рисунок, пальцы дрожат, касаясь бумаги. Она проводит по детским каракулям, и по щекам бегут слезы, но на губах счастливая улыбка.

У меня перехватывает дыхание от этого зрелища.

— Халла? — тихо окликаю я ее. — С тобой все в порядке?

Она поднимает на меня глаза. Полные слез, боли и какого-то дикого, невероятного счастья.

— Меня зовут Кела, — говорит она, и ее голос звучит глухо, будто из-под земли. — Кела Патра.

Нити правды

Гела стоит рядом со мной на пороге, ее рука лежит на моем плече. Мы смотрим вслед удаляющимся фигурам Келы и Вахо. Они идут, тесно прижавшись друг к другу, будто боясь, что малейшее расстояние снова разлучит их на десять лет.

— Поверить не могу, что это действительно Кела, — качая головой, говорит Гела. Ее голос