Мы, которых не было - Хелен Либерти

— Откуда у тебя шрам? — спрашиваю, все еще касаясь ее губы.

— Это… не важно, — она сразу опускает взгляд.

— Ты уверена? — прищуриваюсь.

— Да, — резко обрывает она и убирает мою руку. — Соколов, если ты так яростно хочешь поговорить, давай поговорим. Но сначала можешь отойти? А то я не могу сосредоточиться.

Отстраняюсь, делаю пару шагов назад и убираю руки в карманы брюк. Чувствую всем нутром: сейчас будет тот самый разговор.

— Да. Я действительно с тобой все оборвала, потому что испугалась, что реальность будет не такой, как мы представляли. Что я тебе не понравлюсь и ты сделаешь мне больно. С Дашей я тогда прекратила общаться, чтобы не было никакого риска встречи с тобой. — Я хочу ее перебить, но она поднимает руку, показывая, чтобы я молчал. — Не перебивай меня. Сейчас говорю я.

Все. Стеснение и робость ушли, проснулась дерзкая сторона моего зеленоглазика.

— Я спокойно учусь профессии, которой горю. Живу в своем городе мечты, и хоть некоторые не понимают, почему со своими баллами я выбрала Краснодар, но это мой город. Я пашу как папа Карло в универе, берусь почти за любую подработку по своему профилю. Люблю детей, с которыми занимаюсь, и они любят меня. Живу, конечно, в съемной квартире, но у меня есть свой угол, за который я плачу сама. У меня устроена жизнь.

Она делает паузу, переводя дух, а я стою неподвижно. Слушаю ее речь и уже готовлю ответ.

— Но черт возьми, появляешься ты. Такой крутой. Заявляешь на меня свои права, целуешь, когда тебе этого хочется. Ты за один день перевернул весь мой устоявшийся мир! — повышает она голос. — Так, блин, не делают. Хотел бы поговорить — дождался бы утра, когда мы оба остынем. Потому что, прикинь, я сама в шоке от того, что вижу тебя перед собой спустя пять лет.

Она снова делает паузу, и я думаю, что она закончила. Но нет. Тирада продолжается.

— Ты эгоистичная скотина, Соколов, который увидел игрушку, которую не смог в свое время получить, — подходит ближе и тычет меня пальцем в грудь. — Тебе все равно, что чувствую я, как мне было хреново, когда я увидела тебя с той барби. Главное, что больно сделали тебе, а как я все пережила — тебе по барабану.

Я больше не могу это слушать. Чувствую, что половина из этого — лютая ложь, но назвать меня эгоистом и сказать, что она для меня была игрушкой? Нет уж.

— Закончила? — одергиваю ее руку от себя. — А теперь слушай меня. Значит, я эгоистичная скотина? Значит, я не получил игрушку? Значит, я, мать твою, испортил тебе жизнь за один день?

С каждой фразой я делаю шаг к ней, пока она снова не упирается поясницей в столешницу и не оказывается в моей ловушке.

— Только не забывай, кто меня бросил прямо перед моим днем рождения. Не забывай, кто все закончил.

Вижу в ее глазах не злость, а обиду. Только вот обижаться должен я, моя родная.

— Ты говоришь, что жила себе спокойно все эти пять лет, а хочешь узнать, как жил я? — спрашиваю у нее. Ответа, естественно, не следует. — Ты говоришь, что пашешь, как папа Карло, а вот я пашу, как проклятый. После смерти отца я взял на себя все дела фирмы. Мне в двадцать один год, молодому парню, пришлось повзрослеть лет на десять вперед, потому что на мне досталась не только фирма, но и мама с сестрой, которых я должен обеспечивать и оберегать. Дашка тогда чуть ли не отказалась поступать в универ. Я еле ее уговорил не делать этого. А когда она забеременела, я рвал и метал. Мать ушла в себя и ничего не видела, никого не слушала. Два года назад вообще уехала за границу, оставив нас с Дашкой одних. Мы стали сиротами при живой матери.

Она думает, что она такая бедная и несчастная. Только вот ни хрена. Она бросила меня тогда, когда я нуждался в ней больше всего, а я пытался выжить во всем этом дерьме.

— Ты знаешь, каково это — смотреть, как твой отец угасает, а перед смертью говорит то, что никак не ожидаешь услышать? И поверь, это не слова о любви к своему ребенку. — продолжаю я. — Нет, не знаешь. А я знаю. Хочу сказать, что это пиздец как хреново. — отталкиваюсь руками от столешницы. — Ты была для меня другом, любовью. Да, у меня была договоренность о фиктивном браке. Я хотел все рассказать тебе при встрече, решить эту проблему вместе, но ты ушла. А сейчас мне высказываешь за это, что якобы тебе было больно? Серьезно? Милен, кому в итоге было больно?

Она не решается посмотреть на меня. Стыдно, зеленоглазик? Очень на это надеюсь. Потому что после ее слов меня до сих пор трясет от злости.

Я не хотел говорить все это вслух. Но стоило ей назвать меня эгоистичной скотиной — и выдержка полетела к черту.

— Я не знала всего этого… — сцепляет пальцы в замок, потом разжимает. — Прости, мне жаль…

— И знаешь, что самое интересное? У меня отлично получается чувствовать, когда мне врут. — Она поднимает на меня настороженный взгляд. — Сейчас точно понимаю: ты что-то скрываешь. Только не могу разобраться, что именно.

— Я не вру. — Она мнется, и я знаю, что врет.

Как же мне надоели эти догонялки. Она убегает, я догоняю. Хочется разозлиться на нее, развернуться и уехать отсюда. Вернуться в Москву и больше никогда здесь не появляться. Перевезу к себе Дашку с Антоном или буду оплачивать им перелеты, лишь бы самому сюда не ездить.

Забыть все, как страшный сон. Только вот ни черта у меня не получится. Я уже ее увидел. Знаю, где она живет. Игнорировать этот факт просто так не выйдет. Сразу же сорвусь, как только немного остыну. Знаю себя.

Она стоит напротив, теперь нервно теребит рукав блузки, не зная, куда себя деть.

— Милена, — говорю я уже спокойнее. — Я не прошу сейчас рассказать мне всю твою жизнь.

— Тогда что ты хочешь?

— Правду.

Она усмехается, но выходит это как будто через силу.

— Ты слишком уверен, что сможешь принять ее.

— А ты слишком уверена, что я от нее убегу.

— Саш… — качает она головой.

— Нет, подожди. — перебиваю ее. — Я просто хочу понять одну вещь. — Делаю шаг ближе. — Если дело было не только в том, что ты испугалась… тогда в чем?

Ну скажи мне правду, хватит бегать.