Развод в 57: Любовница в Моем Белье - Магисса

— В прошлый раз вы рассказали о разводе, — сказала я. — И о назначенной дате разговора.

— Самая плохо составленная повестка в моей жизни.

— Вы исправились?

— С документами да. С людьми медленнее. Мы прожили двадцать шесть лет. Я считал надёжностью умение заранее решать счета, ремонт, поездки, дела сына. Если жена сердилась, я искал причину и предлагал действие.

— А она иногда хотела, чтобы вы остались рядом без плана.

— Да.

— Феликс тоже заранее решал неприятности. В конце концов решил и меня.

— Я не прошу сравнивать нас в мою пользу.

— Я и не собиралась.

— Мы с Феликсом не были несчастны все годы, — сказала я. — Он много сделал для ателье. Умел продавать то, о чём я не умела говорить. Мы растили Марту, спорили, ездили в отпуск, иногда хотели друг друга. Потом его «я займусь» стало означать «я решу». А моё «хорошо» он начал считать подписью.

— Вы боялись спорить?

— Нет. Уставала. И знала, что он лучше разбирается в продажах. Удобная функция не всегда беспомощна. Иногда она надёжна в своей части и поздно замечает, что ей уже выделили границы.

Он не стал обещать, что со мной такого больше не случится.

— Чего вы боитесь сейчас? — спросил Роберт.

— Что вам нравится женщина, которая спорит. А когда спор закончится, без сопротивления я окажусь неинтересна.

— Я не знаю, каким будет наше утро через год.

— Отличный ответ для приглашения в постель.

— Вы спросили о страхе, не о рекламе.

— А вы чего боитесь?

— Снова стать человеком, с которым удобно решать задачи и невозможно жить. И того, что в шестьдесят один поздно переучиваться.

— Мне пятьдесят семь. Я тоже не проснусь с новым характером.

— Ваш нынешний меня устраивает.

— Вот. Опять нравится, пока спорит.

— Тогда хотя бы не прекращайте сразу.

Официантка положила на блюдце две конфеты. Карамель Роберта прилипла к обёртке.

— Возраст, — сказал он. — Даже конфеты требуют прогрева.

Я подержала её между ладонями и вернула.

— Не всё нужно открывать силой.

— Это о карамели?

— Пока да.

После карамели говорили проще. Сын Роберта звонил ему за советом о страховке, но не о женщинах. Марта умела одной фразой прекратить семейное посредничество, а я училась не звонить второй раз с уточнением.

Когда принесли счёт, Роберт положил карту на блюдце.

— Я приглашал.

— Это не делает меня участницей сделки.

— Мы установили.

— Тогда платите.

На улице дождь стал мельче. Моё такси показывало ожидание в пятнадцать минут. Роберт жил в соседнем квартале.

— Я могу подождать с вами, — сказал он.

— А если я не хочу такси?

Он посмотрел прямо.

— Тогда скажите, чего хотите.

— Пойти к вам. Не за кофе.

— Вы уверены?

— Сейчас да. Если передумаю, скажу.

— Хорошо.

До его дома мы дошли за несколько минут. Он не брал меня под локоть на мокрых ступенях и не пытался заполнить дорогу разговором. У подъезда я сама коснулась его руки.

Квартира Роберта не была ни номером в гостинице, ни показательным жильём холостяка. У двери стояли две пары обуви, в гостиной лежали раскрытая книга и старые очки. На холодильнике магнитом крепилась открытка от сына.

Он запер дверь и положил ключи на полку.

— Вода, чай, вино?

— Потом.

Я сняла пальто. Он повесил его и снова оставил между нами расстояние.

— В коридоре ателье я остановилась, — сказала я.

— Да.

— Сейчас хочу продолжить.

Я положила ладони ему на лицо и поцеловала сама.

Он ответил, но руки держал у меня на талии поверх одежды. В этом поцелуе не было злости после третьей примерочной. Я чувствовала его губы, щетину у подбородка и то, как он сдерживается, пока я сама не придвинулась ближе.

— Чего вы хотите? — спросила я.

— Вас. Раздеть. Трогать. Знать, когда медленнее и когда не останавливаться.

— Ещё.

— Хочу лечь с вами. Не утешить и не доказать, что я лучше Феликса. Я вас хочу.

— Я тоже. И могу передумать в любой момент.

— Как и я.

— Хорошо. Тогда расстегните.

После второй пуговицы он остановился.

— Можно дальше?

— Можно.

Я сняла блузку сама. Роберт видел следы от белья под грудью, мягкий живот, кожу, которая уже не натягивалась гладко. Я не втягивала живот. Расстегнула бюстгальтер и положила рядом с блузкой.

— Подойдите.

Его ладони легли мне на спину, прошли по бокам и накрыли грудь. Он почувствовал её вес, посмотрел мне в лицо.

— Так?

— Сильнее.

Соски затвердели под его пальцами. Когда он наклонился и взял один в рот, я вцепилась ему в плечо.

— Медленнее.

Я расстегнула его рубашку. Под ней было взрослое мужское тело: седые волосы на груди, крепкие плечи, мягкость у пояса брюк. Не образ для рекламы. Мне нравилось его тепло под ладонью.

Я коснулась его через брюки.

— Можно? — спросила я.

— Да.

Эрекция была твёрдой под тканью. Я погладила медленно, потом отступила.

— Спальня где?

— Вторая дверь.

На кровати лежали три декоративные подушки.

— Они ваши?

— Квартира была с мебелью. Я не понял, куда их девать.

— Операционный партнёр не справился с подушками.

— У них нет инструкции.

Мы сбросили их на кресло. Одна упала на пол. Туда же соскользнула моя сумка, телефон выпал на ковёр и остался у кровати.

Роберт сел на край кровати и снял носки.

— Благодарю за отсутствие спектакля, — сказала я.

— Вы хотели, чтобы я оставил их?

— Проверяла, замечаете ли вы очевидный риск.

Он рассмеялся и протянул руку.

— Идите сюда?

Это был вопрос.

— Да.

Я встала между его коленями. Он поцеловал живот ниже пупка. Его губы двигались без попытки убедить меня, что каждая складка прекрасна. Он просто хотел касаться. От этого я перестала думать, как выгляжу сверху.

Мы разделись. Я легла поперёк кровати, Роберт рядом. Его ладонь прошла от колена вверх и остановилась у внутренней стороны бедра.

— Здесь?

— Да.

— Рукой?

— Сначала да.

Он раздвинул складки, коснулся клитора и посмотрел на меня.

— Так хорошо?

— Чуть левее. И не меняйте движение сразу, когда услышите, что мне хорошо.

— Понял.

Он повторил касание. Тепло собиралось медленно. Я подняла бедро навстречу. Один палец вошёл в меня, второй продолжал гладить снаружи. Я выдохнула его имя и сама удивилась тому, как оно прозвучало без фамилии.

Роберт поцеловал грудь, живот и опустился ниже.

— Можно ртом?

От прямого вопроса желание стало острее.

— Да. Хочу.

Первое прикосновение языка заставило меня сжать его плечо. Он остановился.

— Не останавливайтесь. Мягче.

Роберт изменил нажим. Я чувствовала его дыхание, язык, пальцы внутри. Моему телу не требовалось выглядеть моложе, чтобы требовать удовольствия. Когда ритм стал точным, я перестала подсказывать. Только удерживала его ладонью за затылок и двигалась