Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули

В его голосе настоящий ужас; не думаю, что сейчас он притворяется. Я плачу, губы покрыты кровью и слезами, пока меня тащат обратно в толпу. По пути слышу потрясённые возгласы людей.

— Поэт! Поэт!

Голос Рука преследует меня до пристани, где меня заталкивают в лодку. Всё как в ту ночь, когда увезли Лейси. Я едва держусь на ногах, зрение затягивает туман страха.

Почему-то думаю о ней. Я не вспоминала Лейси уже несколько месяцев. Почти наверняка она мертва. Как, возможно, буду мертва и я ещё до завтрашнего рассвета. Это был безумный план. Зачем мы вообще послушали генерала?

Меня толкают на скамью, руки болезненно заламываются за спиной.

— Поэт! — кричит Рук, падая на колени у края канала и тянуясь ко мне. Бесполезно. Лодка уже отходит, корпус дрожит от работающего двигателя.

— Рук! — ору я, дёргаясь в наручниках; страх сворачивается внутри дрожащих конечностей. — Рук!

Он кричит моё имя, падает на живот и тянется ко мне, но расстояние уже слишком велико — даже если бы мои руки были свободны.

И тут меня охватывает ярость. Я ничего не сделала. Не виновата в том, какой родилась.

Из горла вырывается пронзительный крик. В нём вся моя злость и бессилие. Вся боль. Вся ярость. Весь страх, с которым я жила каждый день.

Я всё ещё кричу, когда вижу, как несколько патрульных окружают Рука. Они хватают его за руки и поднимают. Он отбивается, дёргается, выворачивается.

— Рук! — ору я. — Рууууук!

— Заткнись, — рычит кто-то.

Ладонь с размаху бьёт меня по щеке, и мир гаснет.

Глава 20

Очнувшись, я понимаю, что лежу в тюремной камере. Прямо в одежде, на кровати, глядя в бетонный потолок. Не нужно быть гением, чтобы понять, где я. ТемпеСтаде.

Гасители меня забрали. То, чего я боялась всю жизнь, наконец произошло — причём по моей собственной воле. Я средь бела дня вышла к ним и буквально подняла белый флаг. Напоминаю себе: всё это ради цели. У меня есть задача. Но трудно держаться за эту мысль, когда совершенно не представляешь, что будет дальше.

Возможно, я больше никогда не увижу ни Рука, ни маму, ни друзей.

Я прислушиваюсь. Где-то далеко лишь монотонно гудит вентилятор.

Голова пульсирует. Я касаюсь места над бровью и морщусь: там болезненная шишка, оставшаяся после удара. Мне уже до смерти надоело терять сознание от чужих рук.

Помню, как кричала. Как звала Рука. Как Патруль набросился на него. Что случилось потом? Он в порядке?

Он сказал, что любит меня.

А я не ответила.

Но я его люблю. Люблю с того самого момента, когда он пошёл за мной с бала посвящения и обнял в тёмном углу, потому что злился за меня. С того дня, когда нашёл у подножия лестницы, отнёс в медкрыло и зашил моего плюшевого медведя.

Любила, когда смотрела, как он общается с братом и сестрой.

Когда увидела, каким уважением он пользуется в Завесе.

Когда поняла, что ради любимых людей он способен на всё.

Когда он сидел под звёздами и играл музыку, рождённую из самых глубоких слоёв его души.

Я любила его во все эти мгновения — и в тысячу других между ними.

Где-то вдали раздаётся громкий удар, и я вздрагиваю. Через секунду понимаю: всего лишь стук в вентиляционной системе. Удивительно, что они вообще считают нужным её обслуживать.

Мне следует подняться. Осмотреть клетку. Может, придумать способ бежать. Только я сама хотела оказаться здесь. Теперь побег не имеет смысла.

Да и сил двигаться у меня всё равно нет.

Я закрываю глаза и вижу Рука на краю набережной — он кричит мне вслед.

Ужас на его лице.

Я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя, Поэт Грейвс.

Его слова звучат вокруг меня, словно вплавляются в кожу и отпечатываются в извилистых коридорах сознания.

Одинокая слеза скатывается к виску. — Я тоже тебя люблю, — шепчу я в пустоту.

Успею ли я когда-нибудь сказать ему это?

Вдалеке раздаётся эхо шагов, и я резко втягиваю воздух.

Кто-то идёт.

Но я всё равно не двигаюсь. Лежу на кровати, вцепившись руками в тонкое колючее одеяло, и крепко зажмуриваюсь.

Я не хочу знать, что будет дальше. Может, если не смотреть беде прямо в лицо, она не сможет меня ранить.

Шаги приближаются, звонко отражаясь от бетона — резкие, отчётливые, будто миллион порезов кинжалом.

Они останавливаются перед моей камерой, и раздаётся тихий голос: — Поэт.

Я мгновенно прихожу в себя и резко сажусь. Перед глазами всё плывёт, голова пульсирует от боли.

— Мам, — выдыхаю я, спотыкаясь по дороге от кровати к железным прутьям, за которые она держится обеими руками. Мама тянется ко мне, и я падаю в её объятия, хотя между нами остаётся холодная металлическая решётка. Я рыдаю у неё на плече, пока она сама вся дрожит. — Я думала, больше никогда тебя не увижу.

— Мы так волновались, — одновременно говорит она. — Мы не знали, куда ты пропала.

— Прости. Мне пришлось бежать. Я так испугалась.

Мы обе говорим наперебой, и слова сливаются друг с другом.

Она притягивает меня ближе. Шишка на голове пульсирует, и я морщусь, касаясь её пальцами.

Точная копия той, которой меня наградила Каллиопа. Есть в этом какая-то поэтическая симметрия.

Когда я уходила, меня вырубили, потому что боялись, что я увижу слишком много.

Потом я вернулась — и меня снова вырубили. Только теперь я вижу всё.

— Твоя голова! — восклицает мама, широко распахнув глаза. — Ты в порядке?

Лишь через секунду я различаю звук ещё одной пары приближающихся шагов. Я узнаю их. Этот ритм. Эту походку. То, как он пожирает расстояние своими длинными шагами. Мама смотрит вдоль коридора, и мы ждём, пока он подойдёт.

— Папа, — шепчу я.

Я открываю рот, потом