Призыватель шторма - Ниша Дж. Тули

Я стою неподвижно, пока её засыпают вопросами. Доктор Эзе лжёт. Я уверена. Под присягой. Перед всем Щитом. Она лжёт ради меня — наверняка по просьбе генерала Сол. Сколько ещё людей в этом участвует?

Пока её расспрашивают о науке, стоящей за эволюционным процессом, из-за которого появляются Хранители, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на надвигающийся шторм. Она набирает силу, облака вздуваются и перекатываются. Интересно, не придётся ли генералу Сол уйти и оставить меня без союзника.

Я замечаю, как она смотрит в окно; между бровями появляется тревожная складка. Она проверяет что-то на часах и снова переводит внимание на суд.

Наконец Щит заканчивает с доктором Эзе, и её уводят. Я пытаюсь поймать её взгляд, но она не смотрит в мою сторону.

Следующим появляется Генри, и от облегчения я едва не оседаю на пол. Не знаю, пришёл ли он говорить в мою защиту, но само его присутствие всегда успокаивает. Он кивает мне, плотно сжав губы, прежде чем его ставят перед Щитом.

— Лейтенант Генри Кроуфорд, — произносит Маркс. — Расскажите, в каких отношениях вы состоите с обвиняемой.

Генри сцепляет руки за спиной и расставляет ноги. — Я был её инструктором Штормовой гвардии в Академии Эмери.

— Что-нибудь ещё?

— До смерти её брата я состоял с ним в отношениях.

На последнем слове его голос становится тише, и я смотрю на родителей. Мама держится за горло, а отец сидит, положив руку на спинку её стула и закинув ногу на ногу, и без всякого выражения смотрит на Генри.

— Вы хорошо её знаете?

— Не особенно, — отвечает Генри. — До смерти её брата мы почти не общались лично, а во время её подготовки наши отношения оставались исключительно учебными.

— Замечали в ней что-нибудь необычное?

— Ничего, канцлер. Она была талантливым и целеустремлённым кадетом, как и её брат.

От этих слов в горле встаёт ком, к глазам подступают слёзы. Я так хорошо научилась подавлять эмоции, которые неизменно всплывают при упоминании Рейна. Но сейчас они возвращаются, бурля под кожей и напоминая, что я потеряла. Плечи Генри едва заметно дёргаются, будто ему хочется повернуться ко мне.

— Во время кадетских симуляций вы не видели ничего, что могло бы вызвать тревогу? — спрашивает генерал Сол.

И снова Генри защищает меня, уверяя Щит, что никакой я не урод.

Следующие десять минут они пытаются вынудить его обвинить меня хоть в чём-нибудь. Но он всё время остаётся невозмутимым. Спокойным. Собранным. Мне хочется кричать, но, кажется, никто уже не обращает на меня внимания. Наверное, оно и к лучшему.

Когда Генри уводят, его сменяют ещё несколько человек из кадетской программы, включая наших других инструкторов — Бруклин и Чендлера. Все отвечают примерно одно и то же: я была хорошим кадетом, перспективным, совершенно нормальным. Суд продолжается, а я переминаюсь с ноги на ногу. Теперь меня мучает уже не шторм. Я просто устала стоять. Неужели нельзя было хотя бы стул дать?

Когда уводят последнего инструктора, дверь снова открывается, и при виде следующего свидетеля у меня словно застывает воздух в лёгких.

Это было неизбежно. Наш момент настал.

Тринити.

Глава 23

Сначала она на меня не смотрит.

Пока её ведут через зал, она не отрывает взгляда от своих ног. Без макияжа, в бордовой рубашке и чёрных брюках новобранца отряда Гасителей, рыжие волосы собраны в высокий хвост, концы которого касаются плеч.

Я гадала, что почувствую, когда снова её увижу. Ярость? Боль? Разочарование? Неудивительно, что всё сразу. А вот чего я не ожидала — жалости. Есть что-то маленькое и жалкое в ссутуленных плечах и согнутой спине.

Наконец она поднимает глаза, набравшись смелости признать моё присутствие. Под глазами тёмные круги, кожа бледнее обычного, и на ней резко выделяются веснушки. У неё всегда были сложные отношения с этими веснушками — то любовь, то ненависть.

Я отвечаю только ледяным взглядом. Она моргает и тяжело сглатывает. Несколько секунд не двигается, просто смотрит на меня, будто ждёт нападения. Я склоняю голову и приподнимаю бровь, словно предлагая ей сказать или сделать хоть что-нибудь, чтобы вывести меня из себя. Напоминаю себе: если я вообще отсюда выйду, по плану мне придётся с ней подружиться. Выведать её секреты. Значит, нужно научиться управлять своей злостью.

Я никогда, никогда не прощу ей то, что она сделала. Но мне всё же придётся каким-то образом убедить её, будто я уже всё забыла.

— Робинс, — раздаётся резкий голос. Майор Бёрч заставляет её повернуться к нему. — Вы будете отвечать на вопросы Щита.

Ненавижу, что не вижу её лица. Я хочу смотреть ей в глаза, когда она будет объяснять, почему предала меня.

— Рекрут Робинс, — говорит канцлер Маркс. — Расскажите, пожалуйста, откуда вы знаете обвиняемую.

— Мы были лучшими подругами со второго класса, — медленно отвечает она. — Были, наверное.

— И обе принадлежали к Дому Фиама, верно?

Она кивает. Конечно, все в комнате и так это знают. — Да.

— Какие решения привели вас к выбору соперничающего Дома?

Она глубоко вдыхает и пересказывает сокращённую версию событий, которые привели её сюда. Провал первого испытания. Отчаяние. Желание остаться со мной, потому что она была уверена, что я выберу Арию. Я наблюдаю за лицами родителей и гадаю, о чём они думают. Эту часть моей истории они никогда не слышали — в основном потому, что отказывались слушать. Мама то и дело смотрит на меня, а отец старательно избегает моего взгляда, только челюсть у него то сжимается, то расслабляется.

Когда Тринити заканчивает, Маркс спрашивает: — Расскажите, что именно вы увидели на Древесной ферме Центрального парка в день финального экзамена кадетов Штормовой гвардии.

Кажется, весь зал одновременно подаётся вперёд. Я тоже привстаю на носки, забыв обо всём — даже о зуде от надвигающегося шторма.

— Мне велели следить за всеми, — говорит она. — Искать подозрительное поведение.

Голос тихий, неуверенный. Она сцепляет пальцы и крутит их, а я не понимаю, что