Без права на счастье - Катерина Крутова

Палец с обломанным ногтем зависает над кнопкой верхнего этаж. Так просто — подняться, преодолеть семь ступеней и сделать шаг. И соединиться с ее Димоном навечно, неважно в аду или в раю. Но Вера кусает губы и жмет первый, всю дорогу вниз кляня себя за трусость и первобытную жажды жизни.

Чипок с сигаретами буквально за углом. Десятки хватит на две бутылки «Клинского» и пару пачек приличных сигарет, ну или на пяток горлодерной «Примы». Себе Вера берет ментоловые More, в надежде, что терпкий холодок заморозит мерзость во рту и душе. Вскрывает фольгу и только тут вспоминает: зажигалка осталась в сумке на сиденье мерина. Горький гортанный полуплач-полухохот предшествует тихому:

— Огня не найдется? — сказанному в темную дыру окошка для денег и выдачи покупок. И тут же память, насмехаясь, подсовывает образ горящей Zippo, летящей в лужу у лежащего на асфальте тела.

— Вер, ты что ль? — из окошка высовывается рука с коробком спичек, а знакомый голос тети Стеши, соседки с третьего этажа, продолжает:

— Чо твои, опять поругались? Видела, как Николаевна сама не своя в такси запрыгивала, костеря батю твоего на чем свет стоит.

— Да выпил он, — отвечает, прикуривая. В их районе ничего не остается незамеченным, кроме краж, разборок и убийств. У этих происшествий никогда нет свидетелей.

— Ой, Анька и по молодости из мухи слона делала. Ну, выпил мужик, с кем не бывает. Время сейчас тяжелое, надо же и ему как-то стресс снимать. А папка-то у тебя мужик хороший, руки золотые.

— Ага, то-то его на заводе на полставки сократили, — в Веркином голосе сами собой проступают материнские интонации.

— И что, наше НИИ вон вообще закрыли. Всех на улицу выгнали. Думаешь, я с двумя высшими образованиями всю жизнь мечтала ночами бухло в ларьке продавать, а днем уборщицей в столовке работать?

Верка жмет плечами, глубоко затягиваясь. На проблемы Степаниды ей откровенно плевать и раньше было, а сейчас так особенно. Продавщица, точно мысли читает, не отстает:

— А Дмитрий твой где? За капустой сегодня не заезжал, а вроде по четвергам срок.* (капуста, одно из названий денег. В данном случае дани, которые ларьки платили крыше)

Вера замирает. Только огонек сигареты мелко дрожит в ночной темноте. Затем едва шевелящимися губами тихо выдает:

— Уехал Димон.

— Куда? — от любопытства женщина выглядывает из двери, стараясь разглядеть выражение девичьего лица.

— Куда-куда, мне почем знать?! — Верка взрывается, кидает недокуренный хабарик в лужу и, резко разворачиваясь, бросает, — с шалавой какой-то сисястой в Москву свалил!

Ложь, сдобренная злой истерикой, дается на удивление легко. Степанида что-то голосит вопросительно вслед, но Вера уже бежит прочь, позвякивая двумя бутылками пива в застиранном полиэтиленовом пакете. Останавливается только у подъезда и, прислонившись к стене, достает вторую сигарету, поджигая невзначай унесенными из ларька спичками. Завтра весь район благодаря языкастой продавщице будет перетирать историю брошенки и кобеля-рэкетира.

Плевать! Уже совершенно на все плевать. Внутри пусто и выжжено, а сердце, которое должно было умереть вместе с Димоном, продолжает бится, насмешкой над сказочками «жили они долго и счастливо и умерли в один день».

— Видишь, там на горе, возвышается крест. Под ним десяток солдат, повиси-ка на нем. А когда надоест, возвращайся назад, гулять по воде, гулять по воде… — доносится из опущенного окна джипа, припаркованного на другой стороне дороги. Верка щурится, пытаясь разглядеть, кто за рулем и марку машины. Но фонари горят через один, и улицу едва освещает свет из окон редких полуночников. Понятно только — явно не местный. Таких тачек в их районе нет, а профиль незнакомца, выхваченный из тьмы мерцанием приборной панели и тлеющей сигаретой, незнаком. Мужчина оборачивается и смотрит на курящую у подъезда девушку. Их разделяет с десяток метров, не меньше, и густая темная августовская ночь, но Верка готова покляться — незнакомый водитель пристально рассматривает ее с головы до ног. От взгляда этого внутрь пробирается липкий мерзкий страх. Накатывает паника. Вновь не докурив, она дергает дверь подъезда и, уже скрываясь в доме, слышит, как трогается джип, а над пустой улицей разносится:

— Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной….*(из песни «Прогулки по воде» группы «Наутилус Помпилиус»)

2. Август 94го

За спиной завистливо кривятся курящие на ступенях путяги подруги. Теплый апрельский ветер распахивает новый тренч, открывая обтягивающее мини-платье по фигуре. Переливчатый фиолетовый бархат идеально оттеняет Веркины глаза — не серые, не голубые, а дымчато-фиалковые. Даже лимб радужки у нее не черный, как у большинства, а темно-сиреневый. Лакированные туфли на высоком каблуке звонко цокают по плитам плаца, а на другой стороне у новенького мерседеса, отливающего хромированными поверхностями в ярких солнечных лучах, ждет лучший парень на свете, по которому сохнут все девки района — Димка Королев — ее Король.

Верка несет себя гордо, неторопливо, позволяя всем рассмотреть неземную красоту и изойти на слюну или зависть. А Димон улыбается, подмигивает поверх солнечных очков и, шагнув навстречу, распахивает объятия. Вот тут и она срывается на бег, насколько позволяют десятисантиметровые каблуки, и повисает на шее. Димон подхватывает, крутит, точно в голливудских фильмах, целует в губы, не обращая внимания на прядь длинных светлых волос, прилипших к яркому глянцу помады, и Вера вбирает в себя ласку этого поцелуя, тепло весеннего солнца, роскошь красивой жизни, восторг первой любви и бескрайнее небо над головой, обещающее прекрасное счастливое будущее.

Вероника Смирнова реально знает, чего хочет. Она учится на секретаря-референта, а ее парень ездит на шестисотом мерине и крышует пол чипков на районе. Димон зовет ее своей королевой и повсюду таскает с собой. Даже на разборки и стрелки. Верка крута. Верка в теме. У нее лучшие шмотки, в кармане всегда лаве и черная сумочка от Dior, такая же как у леди Ди. Эта сумочка ждала ее на переднем сидении тем весенним днем. Эту самую сумочку она забыла в машине Шланга… Небо хмурится. Начинается дождь. Лицо Димона плывет алыми подтеками, а на ее руках кровь, липкая, вязкая, пахнущая гарью и железом. Сверкает молния, и гром не заставляет себя долго ждать. Громыхает, раскатывается, звенит. Звенит… Звенит!

Вера резко садится в постели, пробуждаясь от сна. В коридоре надрывается телефон. Слышатся быстрые шаги, а затем голос матери:

— Спит она еще, Наташенька, загуляла вчера. Скажу — перезвонит.

Слышать Наталу не хочется совершенно. Та начнет задавать