Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Блузка — белая, из тонкого итальянского льна — была единственной вещью, которую я купила не в масс-маркете за последние три года. Я нашла её на распродаже в «ЦУМе», когда ездила заказывать ткань для Андреева костюма. Она стоила бешеных денег — для меня, во всяком случае. Я тогда долго крутила её в руках, гладила шёлк, вдыхала запах дорогого магазина. И купила. Сказала себе: «Это тебе, Снежана. Не жене Соболева. Тебе». Андрей потом спросил, сколько стоила блузка, и поморщился: «Дороговато для твоего статуса, но ладно». Для моего статуса. Статуса домашней хозяйки.

Туфли — чёрные, на среднем каблуке — были единственным, что осталось от моей прошлой жизни. Туфли были итальянскими, ручная работа, кожа мягкая, как масло. Я носила их только по особым случаям. И сегодняшний день был особым. Возможно, самым особым в моей жизни.

Я подошла к дверям офиса, глубоко вздохнула и толкнула стеклянную дверь.

Приёмная оказалась такой же — стильной и холодной. Белые стены, белый потолок, белый пол. Мебель из оргстекла, которая, кажется, была создана специально, чтобы на ней было неудобно сидеть. На стенах — абстрактные картины, в которых я, напрягая зрение, пыталась разглядеть хоть какой-то смысл. И тишина. Такая же тяжёлая, как в моей спальне сегодня утром.

Я почувствовала себя пробиркой в лаборатории сумасшедшего учёного. Сейчас появится человек в белом халате и начнёт капать в меня реактивы.

Секретарша — девушка лет двадцати пяти, с идеальным бобом цвета воронова крыла и лицом, которое явно видело лучшие времена (и лучших кандидатов) — окинула меня быстрым взглядом. Острым, как скальпель. Я вдруг почувствовала себя не дизайнером, пришедшим на собеседование, а моделью, которую сейчас завернут обратно, потому что «не подходит по типажу».

— Снежана Соболева? — спросила она, поправляя очки в тонкой золотой оправе. Голос у неё был безэмоциональный, как у автоответчика. — Вас ждут. Третий этаж, комната 307. Подниметесь пешком? Лифт сломался.

— Конечно, — я улыбнулась той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом. Она означала: «Я спокойна, я уверена в себе, я вообще железобетонная конструкция». На деле мои ладони предательски потели, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и ускачет по коридору в неизвестном направлении.

— Тогда вам туда, — секретарша махнула рукой в сторону металлической двери, на которой висела табличка «Служебный вход».

Лестница оказалась старой, скрипучей, с перилами, которые явно помнили ещё революцию. Ступеньки были каменными, стёртыми до блеска миллионами ног. Где-то на втором этаже пахло кофе и типографской краской. Где-то на третьем — дорогим табаком.

Я поднималась и считала ступеньки, чтобы отвлечься от мыслей. Двадцать три ступеньки до второго этажа. Ещё двадцать одна — до третьего. Всего сорок четыре ступеньки. Сорок четыре шага к моей новой жизни. Или к моему позору.

На площадке между этажами висело зеркало в массивной кованой раме. Я остановилась. Глянула на себя.

Строгий чёрный костюм. Белая блузка. Туфли. Волосы — собранные в низкий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Я не красилась ярко — только тональный крем, тушь, прозрачный блеск для губ. Хотела произвести впечатление серьёзного профессионала, а не светской львицы.

Но глаза... Глаза меня выдавали. Они были слишком блестящими, слишком живыми. В них читалась надежда, смешанная со страхом. И злость. Та самая, голодная злость, о которой говорил ещё неизвестный мне Гордеев.

— Держись, — прошептала я своему отражению. — Ты пережила роды без эпидуралки. Ты пережила показ коллекции в Милане, когда сломался свет за пять минут до выхода моделей, и ты выходила к подиуму с фонариком в руках, импровизируя на ходу. Ты пережила десять лет брака с человеком, который называл твои эскизы «баловством». Этого козла ты тем более переживёшь. Даже если он — самый страшный критик в стране.

Отражение подмигнуло мне. Или мне показалось?

Дверь в комнату 307 была приоткрыта. Я постучала — раз, другой. Тишина. Толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался огромным. Несоразмерно огромным для здания, где потолки норовили треснуть по голове. Это была бывшая фабричная лаборатория — высокие окна, старые кирпичные стены, выкрашенные в белый, огромные лампы на цепях, свисающие с потолка. И окна — от пола до потолка, выходящие на Москву-реку.

Вид открывался такой, что у меня перехватило дыхание.

Кремль. Храм Христа Спасителя. Золотые купола, сверкающие на утреннем солнце. Москва-река, серебристая, медленная, отражающая небо. Башни «Сити» на горизонте — стеклянные гиганты, которые казались игрушечными с такого расстояния. Красиво. Дорого. По-московски пафосно.

И посреди этого великолепия, за огромным стеклянным столом, на котором не было ничего, кроме ноутбука, стакана с чёрными ручками и белой кружки с недопитым кофе, сидел человек.

Кирилл Гордеев.

Я читала о нём. Смотрела интервью. Видела фотографии. Но вживую он был... другим.

Он был не красив. Не в привычном смысле этого слова. Он был… интересен. Опасен. Как гремучая змея, которую посадили в террариум и забыли покормить.

Острые скулы — такие острые, что ими можно резать бумагу. Впалые щёки, которые придавали его лицу аскетичный, почти болезненный вид. Тёмные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб с ранними залысинами. Лёгкая небритость — не небрежная, а нарочитая, как будто он хотел сказать: «Я выше этих правил». И глаза.

Глаза цвета мокрого асфальта. Серые, холодные, с каким-то стальным отливом. Они смотрели на меня так, будто он уже прочитал все мои мысли, пересчитал все комплексы, взвесил все страхи и вынес вердикт. И этот вердикт был: «Не годится».

На нём был чёрный свитер крупной вязки — простой, дорогой, без логотипов. Джинсы — тёмно-синие, идеально сидящие по фигуре. Никаких пиджаков, никаких галстуков, никаких часов. Только обручальное кольцо на левой руке — серебряное, тонкое, без камней. Значит, женат. Или разведён. Я не знала.

Он не встал. Не улыбнулся. Даже не кивнул.

— Снежана Соболева, — сказал он, и его голос оказался низким, с хрипотцой, как у человека, который курит сигары по ночам и не спит, потому что его мучает бессонница. Или совесть. — Садитесь. Время — деньги. Ваши, кстати, тоже. А их у вас, судя по вашему портфолио, немного. Вы не работали десять лет.

Я села на стул. Белый, неудобный, явно купленный в Икее и слегка шатающийся. Одна ножка была короче других, и каждый раз, когда я пыталась принять удобную позу, стул угрожал опрокинуться. Я положила руки на колени — пальцы сцепила в замок, чтобы не дрожали.

— Я не