Долина слез - Изабелла Халиди

Беги.

Спасайся сама.

Чувство вины захлестнуло ее, когда внезапная мысль обрушилась на нее, как будто одна эта мысль предавала его. Их. То, что они построили, кем они были друг для друга. За то, что думала, что он когда-нибудь сможет причинить ей боль. Но правда была прямо у нее перед глазами.

Неоспорима.

И так осязаема.

Она должна была уйти. Хотя бы для того, чтобы избежать его обвиняющего взгляда и отвращения, которое он, должно быть, испытывает к ней. Чтобы дать ему пространство, в котором он нуждался. Оставить мили и мили между ними, где он забудет о ее существовании, если не убьет ее первой. Где он сможет исцелиться — где-нибудь, как-нибудь — и двигаться дальше по своей жизни. Зная, без сомнения, что она могла бы убежать на край света, но она никогда не смогла бы избавиться от своей нечистой совести и воспоминаний об их любви, которые будут преследовать ее до последнего смертного дня. Ни от бесконечного и глубоко укоренившегося отвращения, которое она испытывала.

К себе и к тому, кем она была.

К тому, что ей было поручено сделать.

К тому, в чем она почти преуспела.

На дрожащих ногах Дуна медленно приблизилась к входу в сводчатый коридор, который должен был вывести ее из храма. Сердце бешено колотилось, когда она скользила спиной по каменной стене, не смея отвести взгляд от смертоносного мужчины, который, казалось, был готов наброситься на нее в любой момент.

Не в силах открыть рот и молить о прощении, когда никогда не могло быть прощения за то, что она сделала. За ее пагубное желание покончить с его жизнью. За такую предательницу, как она. Когда простая надежда на прощение за такой мерзкий поступок была оскорблением всего, что они когда-либо разделяли. Настоящая насмешка над их связью.

О каждом поцелуе и нежных объятиях.

Каждом обещании, произнесенном шепотом во тьме ночи.

Каждой ласке и признании в любви.

Соленое сожаление окатило лицо Дуны, когда уродливая реальность сжала ее сердце стальными челюстями и сжала. Довела до агонии, когда она едва могла глотать воздух, изо всех сил стараясь удержаться на ногах.

Как он сможет когда-нибудь снова смотреть на нее с любовью?

Как он вообще мог доверять ей?

Прикасаться к ней, обнимать ее, заниматься с ней любовью?

Это было невозможно.

Они были обречены с самого начала.

О, как бы она хотела, чтобы все было по-другому. Чтобы он мог не обращать внимания на ее предательство и простить ее. Но страх пронзил ее. Страх, что простой акт мольбы о чем-то, чего он никогда не смог бы ей дать, заставит его хрупкую сдержанность лопнуть. И она знала, что на этот раз не сможет убежать от него, если он высвободит тьму внутри себя и поймает ее.

Она чувствовала исходящую от него ярость.

Смогла ощутить горечь их суровой реальности.

Если бы это не было так трагично, то было бы почти комично думать о том, что единственный человек, который был так близок к тому, чтобы оборвать его существование, был также его собственной вечной парой.

Это была жестокая, злая шутка самой Судьбы.

Она предпочла бы умереть, чем терпеть его ненависть. Предпочла бы вскрыть себе вены и истечь кровью у него на глазах, чем позволить ему смотреть на нее с таким неприкрытым отвращением.

Изменчивый взгляд Катала следил за ней с того места, где он стоял, неподвижный, с немигающими и широко раскрытыми глазами, когда коридор, наконец, появился у нее за спиной. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки пальцев побелели и напряглись от силы сдерживаемого гнева. Она считала, как поднимается и опускается его грудь, как его дыхание совпадает с ее собственными судорожными вдохами, когда сердце Дуны разрывалось из-за их неизбежного безвременного конца.

Если бы только ее не послали убить его.

Если бы только она никогда не вспоминала.

Тогда, возможно, у них был бы шанс.

Раздался пронзительный крик, прорвавшийся сквозь ее ненависть к себе и шквал эмоций, угрожавших вырваться наружу из ее дрожащего тела.

Шах.

Словно почувствовав ее горе, он пришел за ней. И, как и в любой другой раз, он спасет ее снова.

Дуна сделала шаг назад, как последняя трусиха, которой она и была, когда слезы застилали ей зрение, опрокидывая по пути глиняные горшки, и попала прямо в отверстие, которое выведет ее из храма и подальше от единственного мужчины, которого она когда-либо по-настоящему и бесповоротно впустила в свое сердце.

— Не надо. — Это прозвучало как низкое рычание. Предупреждение от зверя, скрывающегося под поверхностью Катала, который только и ждал повода, чтобы выйти и напасть.

Она покачала головой быстрыми, резкими движениями, голос подвел ее, грудь тяжело вздымалась, хватая воздух.

И что она могла сказать?

Не было никаких слов, чтобы передать едкую боль и нарастающее сожаление, которые вели войну в ее организме. Нет слов, которые могли бы описать, как она отдала бы все, чтобы вернуться в прошлое и отказаться от приказа Нкоси. Даже если бы это стоило Дуне ее собственной жизни, она приняла бы свою судьбу с распростертыми объятиями, лишь бы никогда не переживать этот момент.

Возможно, это никогда бы не свело ее с Каталом вместе.

Возможно, в этом случае их пути никогда бы не пересеклись.

Но, по крайней мере, ее душа не была бы вырвана и разорвана на куски доказательством ее порочной натуры, которое сейчас лежало перед ними. По тому, как Катал теперь смотрел на нее, как будто она разрушила весь его мир.

Теперь она без сомнения знала, почему ее отец так отчаянно скрывал от нее правду. Чтобы держать ее воспоминания под замком. Он, должно быть, знал, к каким последствиям приведет их разоблачение. Разрушения, которые они вызовут на своем пути.

И все же новое сомнение закралось в голову Дуны.

Зачем стирать их? Зачем вообще их прятать? Во время войны они с Каталом не были любовниками. Они даже не знали друг друга, будучи всего лишь заклятыми врагами во время их первой встречи на том поле боя.

За исключением того, что… Ее отец с самого начала знал, что она была вечной супругой Святого Принца. А это означало, что у нее все еще оставались секреты, которые ей предстояло раскрыть.

Что еще он скрывает?

— Дуна, — прогрохотал Катал, когда она сделала еще один шаг назад. Его суровый тон, пронизанный агрессией, эхом разнесся по высокому залу храма. Рычание встретило ее, когда она