Неистовые. Меж трёх огней - Алиса Перова

— Му-гу, — покладисто соглашаюсь, хотя на самом деле ни хрена не понимаю. — Это было бодряще.

— Ген, мне это нужно было, чтобы окончательно выяснить для себя, — не очень связно поясняет Натаха, а я стараюсь не закатывать глаза и прикусываю язык, чтобы не поинтересоваться: «И как — выяснила?»

— Я поняла, что ты не видишь во мне женщину…

Ну, началась эта бабская хрень! Здесь мне наверняка следует возразить: «Вижу, конечно! Ты самая красивая женщина, Наташ, но, понимаешь… обстоятельства и бла-бла-бла…» Однако я упорно молчу. Молодец, раз поняла! Только на хрена всё это подробно обсасывать?!

— Гена…

— М-м?

— Ты только не злись… ладно? И не смейся, а то я и так чувствую себя глупой. Скажи, а если бы во мне что-то изменилось… грудь, например, или… ну, что там тебе больше всего нравится в девушках… Тогда ты мог бы меня полюбить?

Наташка судорожно вздыхает, закрывает лицо ладонями и быстро бормочет: «Ой, дура! Какая ж я дура! Прости…»

А я уже не злюсь и мне совсем не смешно. Я очень живо вспоминаю собственное бессилие рядом с Анжеликой и снова склоняю Наташкину голову к себе на плечо. Удерживаюсь, чтобы не чмокнуть её в макушку.

— Ты очень красивая, Натах, и тебе ни в коем случае ничего не надо в себе менять, а тем более ради кого-то. И заставлять меня полюбить уже поздно, ведь я давно тебя люблю — как сестрёнку и как очень хорошего человека. Поверь, это гораздо крепче, чем любовь мужчины к женщине, потому что это навсегда.

Наташка тяжело вздыхает о потерянных надеждах и спрашивает упавшим голосом:

— Ты думаешь, что любовь к женщине не бывает навсегда?

— Я не знаю, — отвечаю честно, хотя больше склоняюсь к отрицательному ответу.

— Но Элку ты ведь любишь больше, чем меня?

— С чего ты это взяла? — я смеюсь. Ох и дурочка!

— Просто ты всегда такой ласковый с ней...

— С ней, Натах, я никогда не боюсь быть неправильно понятым, потому и веду себя свободней. Ясно тебе? — я придавливаю ей кончик носа и признаюсь с заговорщическим видом: — Но самая любимая, конечно, ты. А ещё… я всегда буду помнить, что только у тебя хватило сил и упрямства дозваться меня с того света.

Наташка довольно фыркает и исправляет:

— Из комы.

— Там тоже ненамного лучше. Так, всё, погнали уже, не будем дожидаться рассвета в лесу и искушать голодных ежей, — я отстраняюсь и завожу «Жука».

— Ты хочешь отвезти меня к Стасу? — голос Наташки звучит испуганно.

— Ещё чего! Пусть подёргается твой Пеликан, ему полезно.

— Пингвин, — поправляет Натаха.

— Вот-вот.

— Но домой я тоже не поеду. А к Женьке… — она морщит нос, и я с ней согласен — не стоит будить лихо. С Жекой я сам позднее поговорю.

— Надеюсь, против Кирюхиной компании ты не станешь возражать? — спрашиваю и уже обдумываю, как бы мне передать Наташку с рук на руки и ухитриться избежать встречи с чокнутыми сёстрами.

Глава 28 Гена

«Камчатка», наверное, ещё с времён Петра Первого считался одним из самых неблагополучных районов нашего города. На самом деле здесь не опасно и давно уже перевелись антигерои — местные бандиты ещё в девяностых перестреляли друг друга, торчки попросту вымерли, а аферисты рванули выдаивать новые территории. Но стереотипы очень живучи, и для большинства жителей Воронцовска «Камчатка» по сей день остаётся дремучей жопой, в которую без особой надобности лучше не соваться.

Но у нас с Натахой как раз надобность, и вот мы в жопе.

Даже не так — мы в самой её глухой чаще. Асфальт закончился, последний уличный фонарь остался позади, а мы ещё не достигли цели.

«Жук» послушно бороздит по раздолбанной грунтовке мимо низеньких спящих домишек, шаря дальним светом по чёрным деревьям. Здесь заканчиваются частный сектор, коммуникации и городской смог. И именно здесь начинается Айкин персональный рай. Помню, забравшись сюда впервые с Кирюхой, я подумал, что у его девочки-ниндзя не все дома. Впрочем, так и было — дома тогда оказалась только старшая из сестёр — рыжая ведьма Александрия. Редкой стервозности баба, но суть не в ней. А дело в том, что три сестры, совсем молодые девчонки, поселились на самой окраине города, почти в лесу — и как им только не страшно? Но потом я поближе познакомился с Айкой и всё понял… Страшно — это когда она выбирается из своего леса. Шутка, конечно, но с большой долей правды.

После знакомства с Дианой я был уверен, что больше ни одна женщина на этом свете не способна меня удивить. Но Айка… эта девочка стала для меня поразительным открытием. Крошечная, как первоклассница, и крепкая, как противотанковая броня.

Диана и Айка — такие разные и в то же время чем-то неуловимо похожие. Наверное, наличием железных яиц. Эти две хищницы перевернули мой мир — ошеломили, восхитили, обескуражили… и очень разозлили. Женщины не должны быть такими! Это ошибка природы! Или нет — это, скорее, непростительная ошибка общества, которое, пытаясь выжечь двух слабых особей, закалило их, сделав жесткими и выносливыми, неуправляемыми и опасными — такими, которые плюют на общественные правила, устанавливая собственные. Такими, что нам, мужикам, стыдно называть себя их защитниками… считать себя сильным полом. Каждый раз, когда я об этом думаю, я проникаюсь ещё большим уважением и сочувствием к Кирюхе.

Я взглянул на соседнее сиденье, на котором, подтянув колени к груди, расположилась Наташка. Она, будто почувствовав мой взгляд, повернула ко мне голову и улыбнулась… так тепло и нежно, что даже в груди защемило и снова захотелось наказать всех уродов, заставивших её бояться и плакать. Сейчас мы снова в лесу, но Наташке больше не страшно, потому что рядом с ней я. На мгновение я представил, что было бы, застрянь в лесу Айка. Тот лес следовало бы оградить красными флажками и навтыкать табличек по всему периметру «Смертельно опасно». Представил и засмеялся собственным мыслям.

— Ген, ты чего? Надо мной смеёшься?

— Нет, конечно, — протянув руку, я потрепал Натаху по волосам. — Это я о своём.

— Расскажешь? — она прикрыла глаза, едва не мурча от моей нехитрой ласки. А я поспешил отдёрнуть руку и поймал себя на мысли: «Вот такой должна быть женщина — слабой, нежной и зависимой».

— Вообще-то, это большой мужской секрет, но тебе, так уж и быть, признаюсь. Двадцать лет, Натах, — это непозволительно рано для замужества.

— Бред! — фыркнула она. — И что в этом смешного? Или ты