Волчья Ягодка - Алана Алдар

Сто роз и на колени встать? Этого ты ждешь, Машенька? Так не про меня показуха эта. И если для тебя вот это любовь, то все ты верно говоришь, хоть и горько.

Набрав через рот воздух в глотку, задерживаю дыхание, как будто это могло бы потушить пожар внутри, но Марья подкидывает сухих поленьев, распаляя костер злости. И слезы ее только подливают масла в огонь. Не умею я утешать. Никогда не умел. Решить проблему — пожалуйста, а сопли растирать — увольте.

— Да, — звучит резко и грубо. Настолько хлестко, что Марья распахивает глаза, замерев, ошарашенно смотрит в лицо. Знаю, что видит там. Рябь желваков по скулам, плотно сжатые губы, злой, колючий взгляд. — Самкой вожака. Я не человек, Марья. И никогда не стану человеком. — Ловлю ее руку, не даю выдернуть, прикладываю к груди, крепко держу, не думая, что останутся синяки на запястье. — Звериного здесь больше, чем людского. И там, за порогом тоже. Плевать мне на готовку твою. Я могу сырое мясо жрать. Драть кусками прямо с туши, с кровью, — злая улыбка искажает лицо почти до звериного оскала, зрачок вытягивается, до узкого, волчьего, когда вижу, как на дне глаз ее поднимается ужас.

Да, девочка. Ты придумала себе все про доброго ласкового парня. Я не он. Я хищник. Пусть и в человечьей оболочке, но зверь. И тебе придется открыть глаза свои и посмотреть на меня на такого. И быть самкой, и скулить подо мной как сука в течку! Насытился я уже полумерами. Ломать себя, притворяясь кем-то другим не буду. Я такой. И если не люб тебе таким, то и говорить нам не о чем, Марья.

От горькой этой правды жжет внутри. Вижу же по глазам, мокрым от слез, что сказанное ей не по нутру. Рвет на части от желания наорать на нее и одновременно с этим слизывать слезы с дрожащих губ. Отстраняю ее от себя решительно и резко, поднимаюсь рывком, глядя на сидящую на полу фигурку.

— Все так, Марья, не люблю, — вздрагивает от этих слов, будто правда ждала другого, будто неприятно ей слышать от меня хлесткое это признание. Усмехнувшись, качаю головой. — Ни одно разумное существо не назовет эту нездоровую зависимость любовью.

“Не волен выбирать. Такой же раб обстоятельств, как и ты. Но моя карта бита, а у тебя прогноз более радужный”.

— И если б меня спросили, даром ничего этого мне не надо, — ни Юлю встречать, ни тебя. Лучше одному век, как Сева вон. Горя не знать. Одиноко, пусть. Так хоть душу не рвет на мелкой терке безразличия. — Но кто ж спросит.

Качаю головой, прочищая легкие воздухом. Все кругом ею пропахло. Сам я до костей в ее запахе. Щекочет гортань, туманит голову, отдается болью в груди. Тошно.

Смотрю, как сжавшись в комок, трясется, всхлипывая. Нечем мне тебя утешить, Машенька. Все, что я могу тебе предложить, сделает только хуже. Права ты во всем. Не для тебя эта жизнь. Волки, ритуалы, стая на хрупкие эти плечи. Зачем тебе? Ты ведь, как там говоришь… не любишь меня даже. Не знаешь меня. И не нужно, наверное.

— Одна у меня к тебе просьба, не приручай Вельку, ты уйдешь, а ему с этой дырой в грудине жить потом.

“Это мне не жить, а ему только что и останется выть с тоски”.

— Хватит с него предательств и обманутых ожиданий.

И с меня тоже, если честно. Сыт по самое некуда.

— Сева проводит тебя до сруба, волки уже разошлись, — я чувствую. Бросив на нее тоскливый взгляд, мотнув головой, выхожу из храма, скрывшись из виду перекидываюсь. Разодранное тряпье клочьями опадает на землю. Внутри тоже вот такие ошметки осыпаются куда— то в желудок. Муторно — сил нет человеком оставаться. Разогнавшись до того, что все сливается перед глазами в размытое пятно, несусь куда— то вперед, не разбирая дороги. Все равно куда. От себя— то ни в какую сторону не убежишь. И от взгляда ее этого, полного ужаса и слез. И от слов хлестких:

я не гожусь для вот такой жизни!

я не гожусь

не гожусь…

Глава 39

Когда он уходит во мне обрываются нити, держащие внутренний стержень прямо. Распластываюсь по полу бескостным кулем, таращась в дырявый потолок Храма.

— Вот и поговорили, вот и выяснили, — собственный сорваный от рыданий и криков голос, сипит гулко в зловещей тишине помещения. Кашляю, пытаясь прочистить горло и сглотнуть тугой комок боли.

Память на повторе хлестко бьёт фразами: беспощадными, жестокими, правдивыми.

Все так, как он сказал. Добавить нечего.

— С чего ты вообще нарисовала себе гребаную сказку, дура? Сопливых киношек пересмотрела, да? О Машеньке и сером волке…

По щекам вновь бегут слезы. Стираю их со злостью, тру с силой, хотя на самом деле хочется надавать себе оплеух.

Таких, чтоб кожа горела да дурь из головы вылетела.

— Вставай! — цежу сама себе зло.

Поднимаюсь, суетливо поправляю волосы, хоть как— то пытаясь их собрать заколкой. Его подарок… остервенело тяну, выдирая из причёски вместе с клоком волос. Оставляю там, где сидела.

"Не хочу, не хочу, не хочу".

Нет в этом всем смыслов, ни видимых, ни невидимых. Ни в подарках, ни в улыбках, ни в намёках.

Чтобы не передумать, отхожу от тотема быстрым шагом и уже у самой двери замираю.

— И что дальше?

Меня пробирает дикий хохот. Я живу в ЕГО доме, в ЕГО поселении, в окружении ЕГО стаи.

— Ну уж нет, если вот прямо сейчас они меня не отвезут в "Кости", то в доме я точно оставаться не буду!

А если не в главном срубе, то вариантов ночлега не так уж и много. К Яде не пойду, там вот-вот её Кощей появится, если сегодня не прибыл. Остаётся либо Полина, либо Сева, либо храм. Вот прямо на полу, на насижнном месте и лягу. Чем я хуже волков, повою на луну.

На улицу выхожу с опаской, все еще переживая о собравшейся на подходе стае. Но улица, ведущая к поселению, пуста. Впрочем, как и оно само.

Притаились, чёртовы волколаки, ни одного не видно, хотя кожей ощущаю пытливые взгляды.

"Что ж, не буду откладывать, пойду сразу к Поле".

Все равно в том доме ничего моего нет. Смешное белье не в счёт…

Странное дело, всего пара дней прошла, а я деревню как свои пять пальцев знаю. В первый день еле— еле к ее дому добралась. А теперь,