Злой дьявол - Сиенна Кросс

нити моего терпения. Манхэттен наконец оказывается позади, стальной горизонт упирается в серую облачность. Я касаюсь края цветка под курткой и нажимаю, пока боль не успокаивает мои руки. Затем я поворачиваю вентиляционное отверстие; теплый воздух пахнет старой водой. Мое горло саднит там, где лезвие прошло и едва не убило меня.

Мы едем в тишине, которая тяжелее любого спора. Он проверяет зеркало, как привычку, усвоенную в колыбели, а я считаю машины позади нас.

На середине реки я больше не выношу молчания.

— Почему ты помогаешь мне?

Он не смотрит на меня.

— Ты знаешь почему.

Это звучит, как оголенный провод. Я не отрываю взгляда от воды, черной и бурной, очень похожей на мое текущее настроение.

— Скажи.

Он выдыхает.

— Не здесь.

— Удобно.

— Необходимо.

Я перекатываю слова в голове. Еще миля. Горизонт редеет и становится плоским. Нью-Джерси поднимается за торпедой, и я выдыхаю с облегчением. Радио выключено. Слышен только двигатель и все, что мы не говорим.

Он пытается первым.

— Ты все еще ненавидишь оливки?

Я моргаю.

— Это твой следующий вопрос?

— Пытаюсь разрядить обстановку. — Он пожимает одним плечом. — Да или нет.

— Да. — Я делаю паузу. — Зеленые — преступление против природы.

Он торжественно кивает.

— Наконец-то общая почва.

— А ты все еще топишь пасту в хлопьях красного перца, будто пытаешься сжечь вкусовые рецепторы?

— Это терапевтично. — Он бросает взгляд. — Все еще тайком добавляешь сахар в эспрессо, когда никто не видит?

— Это называется сделать его напитком.

— Варвар. — Пауза. Уголок его рта приподнимается, затем опускается, будто ему не разрешают сохранять это выражение. — Любимый завтрак?

— Зависит от обстоятельств. Если я борюсь за свою жизнь, то все, что можно есть одной рукой. Если нет... — Я останавливаюсь. Слово нет звучит гипотетически. — Содовый хлеб. Теплый с настоящим маслом.

— Конечно, ирландская девушка говорит о хлебе. — Он постукивает по рулю. — Я готовлю яйца лучше любого мужчины в этой стране.

Я фыркаю, прежде чем успеваю остановиться.

— Яйца, да? Насколько я помню, ты сжигаешь тосты.

— Это было один раз.

— Три. — Мои мысли пытаются унестись назад во времени, но я удерживаю их в настоящем.

— Назовем это экспериментальным углем.

Тишина после этого не такая тяжелая. Дорога расширяется, и небо решает стать голубым, назло себе. Я смотрю на его руки на руле, твердые и точные, такие же, как тогда, когда он удерживал меня отдельно от мира. Словно мы могли помешать приливу утащить нас на дно.

— Где это место? — спрашиваю я.

— Карни. Старый кирпич, но новые замки. Мы купили его как запасной вариант для сложных клиентов. Никаких знаков Gemini, никакой документации, ведущей ко мне, и Але им не пользуется, в этом суть.

— А твои люди?

— В двух кварталах. Если я скажу. — Он смотрит на меня. — Но я не сказал.

— Потому что не доверяешь мне.

— Потому что даю тебе то, что, по твоим словам, ты хотела. Дверь, из которой ты можешь выйти.

Это не должно звучать мягко, но звучит. Я ненавижу, что это так.

Мы съезжаем на съезд, который выглядит как все здесь: обочины из битых бутылок и гастроном, который был двадцатью разными гастрономами. Он ведет нас по сетке улиц, которые все слабо пахнут фритюрным маслом. Машина грохочет по выбоине, и мое сердце подпрыгивает к горлу.

Он не замечает. Или притворяется, что не замечает.

— Что ты сделаешь в первую очередь, если переживешь это? — Его голос непринужденный, будто мы играем в двадцать вопросов, а не убегаем от двух мафиозных семей.

— Сменю имя, — отвечаю я. — Затем куплю новые кроссовки. Знаешь, Nike очень дорогие за границей. Затем просплю четырнадцать часов без снов о том, как истекаю кровью в переулке.

— А потом?

— Не знаю. Может, вообще брошу эту жизнь. Найду работу, где не придется носить пистолет в туалет. — Я склоняю голову. — А ты?

Он думает на секунду дольше, чем нужно.

— Я бы хотел уехать на поезде куда-нибудь. Например, в Мэн. Без плана. Читать книгу в мягкой обложке, которую кто-то оставил на сиденье, и есть ужасную еду на всех остановках.

— Очень гламурно, Росси.

— Я простой человек.

— Это ложь.

— Иногда я практикуюсь, — отвечает он. — Для большего.

Он сворачивает на более узкую улицу с рядами домов, стоящих плечом к плечу. Мурал с изображением девушки с голубыми волосами смотрит на нас с кирпичной стены, будто знает каждый секрет на этом квартале. Он сворачивает налево снова, затем останавливается у крыльца, которое точно видело вещи, которых не должно было видеть.

— Это здесь?

Он кивает.

— Припаркуемся сзади. Камеры мои, но на всякий случай. — Он заезжает в переулок настолько узкий, что едва заслуживает этого названия, затем глушит двигатель и прислушивается так, как это делают все хищники. Всем телом, не моргая.

Ни голосов. Ни шагов. Собака лает в двух кварталах. Мое сердце продолжает свой бешеный ритм, а затем вспоминает, что наконец может замедлиться.

Маттео обходит машину и открывает мою дверь. Он не протягивает руку. Хорошо. Я не знаю, что бы сделала, если бы он это сделал. Я закидываю сумку на плечо и следую за ним к стальной двери, утопленной в кирпич. Он вводит код в панель, которая выглядит так, будто принадлежит какому-то гораздо более современному зданию, и замок щелкает.

— Внутрь. — Он склоняет голову.

— Никаких сюрпризов, — предупреждаю я. — Если из шкафа выскочит один из твоих кузенов, я выстрелю ему или ей в ногу.

— Они это заслужат, — сухо отвечает он и распахивает дверь.

Убежище пахнет свежей краской поверх старых секретов. Простирается широкая комната с разношерстной мебелью, светонепроницаемыми шторами и кухонным уголком, который выглядит слишком современно на фоне старины. На стенах ничего нет. Сзади две двери, одна приоткрыта, одна закрыта. Он заходит первым, быстро осматривается, затем кивает мне через порог.

Я стою чуть внутри и прислушиваюсь к тишине, оседающей вокруг. Странная вещь — тишина, за которую не нужно бороться. Мое тело ей не доверяет. Я тоже.

Маттео запирает дверь, переустанавливает сигнализацию, затем поворачивается и изучает меня, как задачу со слишком большим количеством переменных.

— Ты голодна?

— Нет.

— Врешь.

— Ладно, воды, — позволяю я.

Он идет к раковине. Я смотрю на линию его плеч и ненавижу, что мои руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, и они слушаются. Порез на горле пульсирует в такт со старым шрамом на сердце. Я прижимаю ладонь к татуировке под курткой, всего раз.

Маттео протягивает мне стакан, и я осторожно слежу, чтобы наши пальцы не коснулись. Я боюсь того, что это может зажечь. Он замечает, но, к счастью, делает