Нежить - Амара Кальдерини

Горячие слезы наворачиваются на глаза, когда меня тащат к огню. Я быстро смаргиваю их, когда еще несколько рук хватают меня за запястья, выворачивают их над головой и связывают веревкой. Мои ноги разводят в стороны, хотя я брыкаюсь.

Звук ломающейся кости эхом разносится по хаосу, когда я вхожу в контакт, но криков боли не последовало. Только смех.

Он отдается в моей груди, как зияющая дыра. Пустота. Безнадёжность.

В тысячный раз в своей жизни я жалею, что не могу исчезнуть. Раствориться в песке, раствориться в воздухе. Стать бестелесной, чтобы никто и никогда больше не смог прикоснуться ко мне, никто не мог брать и отнимать, не заботясь о том, что я уже пуст.

— Что происходит?

Путы на моих лодыжках слегка ослабевают, когда Бродяги начинают кричать.

— Куда она делась?!

Я резко открываю глаза и вижу, что дети отчаянно бегают по песку. Некоторые бросаются обвинениями друг в друга, в то время как другие лихорадочно размахивают оружием в воздухе. Я не утруждаю себя размышлениями о том, что внезапно привлекло их внимание, и, воспользовавшись временным отвлечением, выпутываюсь из веревок, связывающих мои лодыжки.

Доусон стоит всего в нескольких дюймах от меня, его лицо смертельно спокойно, а глаза осматривают пляж. Я разбираюсь с веревками на своих запястьях, когда внезапно его смертоносный взгляд возвращается ко мне. Он без тени юмора прикусывает губу, и в его голосе слышится нервирующее безумие, когда он рычит:

— В какие игры ты играешь, любимая?

Остальные все еще бешено бегают вокруг, Доусон шагает вперед, упираясь ногами в мою талию. С этого ракурса он кажется нереально высоким, его лицо скрыто в тени, видны только белки глаз и зубы.

Я яростно извиваюсь, когда он поднимается по моему телу, и новый приступ ужаса поселяется глубоко в моей груди, когда я вынуждена смотреть на его ноги, на выпуклость в его штанах. И дальше, на его совершенно нечеловеческое лицо.

— Интересная штучка, не так ли?

Он склоняется надо мной, и я зажмуриваюсь, чтобы не видеть безумия в его глазах, чтобы не представлять, на что будет похоже это безумие, когда оно коснется моей кожи.

Доусон наклоняется ближе и шепчет:

— Твой страх такой милый. Не могу дождаться, когда вскрою тебя, малышка. Посмотрим, что за штука живет у тебя под кожей.

Его дыхание горячее и липкое на моей щеке.

— Почувствую, как течет твоя кровь. Жар твоего влагалища. Сломаю тебя так сильно, что ты будешь умолять открыть любой портал по моему желанию.

Его слова — последнее, что я слышу.

Неестественная тишина давит мне на уши, и на этот раз мой крик облегчения вырывается из самой глубины души, волна уязвимости, которую я редко позволяю себе испытывать. Земля под песком начинает дрожать. А может, это сам воздух вибрирует от силы. Сначала слегка. Затем яростно, словно земля раскалывается на части.

Когда я открываю глаза, мой ужас отступает, поскольку мир становится темным. Я не вижу ни Доусона, ни Бродяг, ни сирену.

Потому что король Нежить, воплощение кошмара, нашел меня.

Магия Нико ужаснула меня, когда спустилась над пляжем в мою первую ночь в Летуме. Тогда я не понимала ее: рябь смерти, разрушительные руины. Но теперь я вижу в его лентах то, чем они на самом деле являются: избавление.

Отсрочка, которая избавила меня от остального мира, которая оградила меня от жестокого хаоса на песке. Они струятся надо мной, вокруг меня, но никогда не касаются моей кожи, даже когда я тянусь к их уютной пустоте. Больше не слышно ни ужасного смеха, ни мучительных стенаний сирены. Не слышно даже потрескивания огня или тихих шагов по песку.

Только тишина — абсолютная тишина. И впервые с тех пор, как я увидела Бродяг, или, может быть, даже с тех пор, как я прибыла в Летум, мое сердцебиение замедляется. Кровь, бегущая по моим венам, успокаивается. Мое дыхание выравнивается, каждый мускул расслабляется, а тело расслабляется в успокаивающей тишине.

Темнота отступает так же быстро, как наступила. Шелестя, она распадается на отдельные ленты, пока воздух не рассеивается и не становится виден Нико, стоящий у костра.

По мне пробегает дрожь, когда я замечаю дикий огонь в его глазах, таких черных на фоне его бледной кожи. Некоторые из его лент обвиваются вокруг запястий и лодыжек, в то время как другие простираются вокруг него, словно нимб силы. Он выглядит невероятно бесчеловечно, прекрасное создание из фантазии и сказки. Если бы не быстрые движения его плеч, свидетельствующие о его напряжении, я бы почти поверила, что он мне приснился.

Песок вокруг него усеян телами Бродяг на разных стадиях разложения. Я смотрю на них всех, пытаясь осознать силу Нико. Одно мгновение — и этого было достаточно, чтобы он украл столько жизней и бросил их трупы как падаль.

Я должна бы ужасаться, когда этот черный взгляд устремляется на меня — от того, как он скользит по моей коже и проникает в кровь — от чистого обладания, которое раскрывается в бездонных глубинах. Но я не прячусь от этого. Вместо этого я позволяю ему смотреть на меня, позволяя ему взять от меня то, что ему нужно.

Я в порядке. Мне не больно. Ты можешь прийти в себя.

Я вижу, как он это делает. Его горло судорожно сжимается, когда он сглатывает, а ресницы несколько раз быстро моргают. Затем он подходит ко мне на нетвердых ногах и опускается на колени, чтобы развязать мои запястья. Меня окутывает его запах, что удивительно успокаивает, учитывая природу того, что он только что сделал. Сандаловое дерево и что-то свежее, напоминающее о напоминающее о зимнем воздухе.

Вблизи он выглядит еще бледнее, чем в отблесках костра, но при этом еще красивее. Его волосы растрепаны, завитки почти такие же темные, как его смерть. измождены, губы сжаты в хмурую гримасу. Он — воплощение мягкой красоты и острых углов, сочетающихся друг с другом, внешнее воплощение того, что живет внутри него.

Его пальцы в перчатках сильно дрожат, когда он проводит ими по внутренней стороне моих запястий, но он не обращает на это внимания, старательно распутывая узлы. Когда веревки спадают, кончики его пальцев задерживаются на волосок от того места, где путы ободрали мою кожу, ровно настолько, чтобы на какой-то безумный миг я подумала, что он нежно проведет ими по ожогам, чтобы унять их жжение. Вместо этого его ленты напрягаются, а руки сводит новая судорога.

Когда он замечает мой любопытный