Потерять горизонт - Юлия Резник

предъявить! На остальных снимках они хоть и рядышком, но всегда в толпе. Так что не поймешь — это случайность, или же они нарочно так встали. Но тут… Тут, блядь, никаких двусмысленностей. Она… Она! За рулем его колымаги. Хохочущая и такая, сука, счастливая!

Я отбрасываю телефон и резко встаю. Прохожусь по кабинету. Потом еще раз. Пытаюсь выстроить логическую цепочку, способную это дерьмо объяснить. Успокоиться… Но не могу! Меня топит ревность. Бьет под дых. Плещется во рту горьким ядом. Лишает способности мыслить здраво.

Жму на селектор.

— Столярова ко мне.

— Минутку, Герман Всеволодович…

Минутка растягивается на века.

— А его нет. Вы же сами подписали рапорт… У него какие-то дела. То ли счетчики ему устанавливают, то ли…

Не дослушав, швыряю трубку. Хватаю телефон и звоню Зиме.

— Ты где?! — рявкаю в трубку.

— Дома, а…

Скидываю. Получается, врет? Или… Я должен убедиться. Отчаянно не верится, что Зима могла так поступить. Но факты говорят сами за себя. И мне ничего не мешает их проверить.

Медленно выдыхаю. Спокойно, Файб. Ты офицер. Ты мужик. Ты, черт возьми, взрослый человек, а не пацан, которого легко развести на эмоции.

Рука, тянущаяся к столу, где лежит наградной пистолет, замирает на полпути. Пф-ф-ф. Что за хрень? Какого черта я себе вообще думал?

Побросав все дела, опечатываю кабинет и мчу домой. В башке пульсирует: «Нет, Зима, только не ты!». Наверняка же есть какое-то внятное объяснение!

Врываюсь в дом, как в гребаном анекдоте. Нет, я не боюсь застать Дану с Лехой здесь. Не такая она беспринципная. Я боюсь, что ее здесь нет. Что она соврала, когда я спросил.

— Дана! — ору. — Я дома! Эй! Зима…

Она летит по лестнице. Глаза такие испуганные, что на секунду кажется: может, я все-таки ошибся? И принципами там не пахнет!

— Что случилось? Ты чего так орешь? У меня же съемка, Гера!

Отодвигаю ее с пути. Взлетаю по лестнице, не чувствуя под собой ног. Залетаю на второй этаж, в ее кабинет. Сам себя, сука, ненавидя за то, что так унижаюсь. Потому что Дана одна. И она явно не врет о том, что работала. Потому что вот же… И сразу несколько камер включены. И свет выставлен. И микрофон подсоединен.

От облегчения слабеют ноги. Я, наверное, в глазах Даны выгляжу полным кретином. Я и есть кретин, но какому мужику охота смириться с этой мыслью?

— Гер… Ты объяснишь, что произошло?

— Это ты мне объясни, — цежу, сцепив зубы. Достаю телефон. Протягиваю ей на открытой страничке Столярова. — Какого хера ты таскаешься с ним? Что у вас? Ты с ним трахалась?

Голубые глаза Зимы становятся комически-круглыми. Почему-то не могу сообразить. Это испуг? Возмущение? Что?!

— Какая из этих фотографий натолкнула тебя на эти мысли?

Я все усугубляю, да? Может быть. Но я просто уже не могу… Не могу остановиться!

— Что ты делаешь за рулем его тычки?

— Ну, явно не трахаюсь! Ни с ним, ни с кем бы то ни было кроме! — начинает меня морозить Зима. Ненавижу, когда она это делает! Подхожу ближе. Дергаю на себя. Но так, нежно… Иначе же дров наломаю. Распластываю пятерню чуть ниже ее лопаток. Прижимаю к себе. И в ухо шепчу.

— Просто ответь на мой вопрос, хорошо?

— А может, для начала ты мне ответишь?! — брыкается Зима. — Как так вышло, что когда умерла моя мать, ты ночевал у какой-то бабы?! И что это за ЧП, когда ты врал, что в части, а сам… Сам у нее был, да?! И ты еще смеешь мне что-то высказывать?!

Зима резко замолкает, и вдруг между нами устанавливается такая тишина, что у меня начинает звенеть в ушах. Воспользовавшись охватившей меня растерянностью, Дана вырывается из моих рук и делает шаг назад. Спина прямая, подбородок вскинут. В глазах ее нет ни вины, ни сожаления. Исключительно злость. Холодная и всеразрушающая.

— Повтори, — говорю я тихо. — Что ты сейчас сказала?

— Ты прекрасно слышал, — отрезает Дана. — Хватит делать из меня идиотку. Я знаю, что ты мне врал!

Меня будто по голове приложили.

— Умерла твоя мать, — медленно произношу я. — Ты правда думаешь, что в такой момент я мог…

— А где ты был, Герман? — перебивает она. — Вот просто скажи. Где. Ты. Был.

Я открываю рот и… закрываю его обратно. Вот она. Та самая точка. Где любое слово может все разрушить.

— У той страшной врачихи, вот где!

— Только в тот раз. И то! Знаешь, почему я там очутился?! Да потому что нажрался так, что на ногах не стоял! Не было у меня с ней ничего.

— Ну, да. Конечно. Опять я виновата…

— А ты не виновата?! В той ситуации, Зима? Ты не виновата? А в этой?! Какого хрена? Только не говори, что это такая месть…

— Ну, почему же сразу месть? Думаешь, моя жизнь вокруг тебя вертится?! Думаешь, мне не мог понравиться…

— Остановись! — рявкаю, снова ее на себя дергая. — Просто заткнись сейчас, Зим. Иначе мы таких дров наломаем, что это будет уже не исправить.

Она дрожит. Я дрожу. Это, сука, что-то немыслимое. Я просто разваливаюсь на части. У меня кишки в узел завязываются, стоит подумать, каких дел могла наворотить эта дурочка мне назло. Во рту сохнет от фигачащего в крови кортизола.

— По поводу второго случая. Ну… С ЧП, — хриплю, потираясь носом о ее скулу. — Меня в ту ночь в контрразведке пытали. Телефон у меня забрали. Все, что было связано с тем объектом, засекретили сразу же. Я сказал, что в офисе, потому что другого варианта у меня не было. Да и какая разница, где я по работе, Зим?! Ну, твою мать! Что же с тобой так сложно?

— Со мной?! — искренне оскорбляется Дана. — А у меня с тобой прям не жизнь, а малина!

— Так, ладно. Ты с темы-то не съезжай, — растираю лицо ладонями. — Как есть говори… Что это всё означает?

— Что всё?

— Ну, фотки эти?

— Не буду… объяснять.

— Дана!

— Что?! Герман, ты ночевал с другой бабой! — орет она.

— Ну-у-у, мой косяк. Да. Но я говорю тебе, что ничего не было.

— Ты с ней меня обсуждал!